www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XVIII века (О.Б. Лебедева) arrow Жанровые разновидности сатиры. Генетические признаки ораторских жанров
Жанровые разновидности сатиры. Генетические признаки ораторских жанров

Жанровые разновидности сатиры. Генетические признаки ораторских жанров

   Сатира Кантемира как жанр восходит непосредственно к проповеди и светскому ораторскому Слову Феофана Прокоповича: “самый метод, норма, речевой принцип усвоены им [Кантемиром] от русской проповеднической традиции, в особенности от
   Феофана; <...> вся его сатира (особенно ранняя) была своего рода секуляризацией проповедей Феофана, выделением к самостоятельности и развитием сатирико-политических элементов” [3].
   Всего Кантемир написал восемь сатир: пять в России, с 1729 по 1731 гг., три за границей, в Лондоне и Париже, где он был на дипломатической службе с 1732 г. В период написания трех поздних сатир — 1738—1739 гг. — Кантемир существенно переработал и тексты пяти ранних. Существует еще так называемая “Девятая сатира”, вопрос о времени создания которой и принадлежности ее перу Кантемира является дискуссионным [4]. При жизни Кантемира его сатиры были известны только в рукописных списках — их первое печатное издание в России было осуществлено в 1762 г.
   Русские и заграничные сатиры заметно различаются по своим жанровым признакам. Это различие очень точно определил поэт В. А. Жуковский, который в 1809 г. посвятил творчеству Кантемира статью “О сатире и сатирах Кантемира”, воскресив тем самым память о забытом к началу XIX в. писателе: “Сатиры Кантемировы можно разделить на два класса: философические и живописные; в одних сатирик представляется нам философом, а в других — искусным живописцем людей порочных” [5]. Сатиры, написанные в России, являются “живописными”, т. е. представляют собой галерею портретов носителей порока; заграничные сатиры — “философическими”, поскольку в них Кантемир более тяготеет к рассуждению о пороке как таковом. Однако при этих колебаниях в формах сатирического изображения и отрицания порока жанр сатиры Кантемира в целом характеризуется рядом устойчивых, повторяющихся во всех восьми текстах признаков. В совокупности своей эти признаки и составляют ту категорию, которую мы будем называть жанровой моделью сатиры, и которая, как уже было отмечено, складывалась под сильным влиянием ораторских жанров проповеди и Слова.
   Первое свойство, сближающее жанры проповеди, Слова и сатиры — это прикрепленность их тематического материала к определенному “случаю”: для проповеди это — толкуемый библейский текст, для Слова Прокоповича — крупное политическое событие. В сатире эта прикрепленность не столь очевидна, но, тем не менее, существует: как убедительно показал Г. А. Гуковский, пять русских сатир Кантемира тесно связаны с политическими событиями рубежа 1720—1730 гг.: острой стычкой так называемых “верховников” — родовой русской аристократии и духовенства, желающих вернуть допетровские порядки, с приверженцами и наследниками петровских реформ, в числе которых был и Феофан, принявший активное участие в дворцовом перевороте 1730 г., в результате которого на русский престол взошла императрица Анна Иоанновна [6].
   Второй общий признак проповеди, ораторского Слова и сатиры — это типичная риторическая зеркально-кумулятивная композиция: как ораторская речь, каждая сатира Кантемира начинается и завершается обращением к ее адресату (жанровая форма сатиры аналогична форме стихотворного послания); второе композиционное кольцо составляют, как и в ораторской речи, формулировка основного тезиса в зачине и вывод, повторяющий эту формулировку в конце. Центральная же композиционная часть сатиры варьируется в зависимости от того, к какой жанровой разновидности данная сатира принадлежит. В “живописных” сатирах — это галерея портретных зарисовок разных типов носителей одного и того же порока, причем портреты эти соединяются между собой простой перечислительной интонацией (тип кумулятивного нанизывания). В “философических” же сатирах центральную часть занимает логический дискурс — то есть рассуждение о конкретном пороке в его отвлеченном понятийном воплощении, лишь изредка проиллюстрированное конкретными портретными описаниями. Эта тесная связь сатир Кантемира с законами ораторской речи при всей литературности жанра сатиры обусловила особенности поэтики сатиры на всех уровнях.
   Уже сама типология названий сатир Кантемира: “На хулящих учения. К уму своему” (Сатира I), “На зависть и гордость дворян злонравных. Филарет и Евгений” (Сатира II), “О различии страстей человеческих. К архиепископу Новгородскому” (Сатира III), “О опасности сатирических сочинений. К музе своей” (Сатира IV), “О воспитании. Никите Юрьевичу Трубецкому” (Сатира VII), в которых как непременный содержательный элемент присутствует обращение к воображаемому слушателю и собеседнику, демонстрирует главное свойство жанра на русской почве — его диалогизм, унаследованный от ораторской речи. Тем самым сатирическому слову сразу придаются признаки обращенности и направленности, которые делают его потенциально диалогичным. Тексты Кантемировых сатир буквально перенасыщены риторическими фигурами восклицания, вопрошения и обращения, которые поддерживают ощущение устной, звучащей речи, порождаемое текстом сатиры. Особенно разнообразны в своих функциях обращения.
   Обращения непременно открывают и завершают каждую сатиру: “Уме недозрелый, плод недолгой науки! // Покойся, не понуждай к перу мои руки” — “Таковы слыша слова и примеры видя, // Молчи, уме, не скучай, в незнатности сидя” (С. 57, 61). Кроме таких композиционно обязательных обращений необходимо отметить еще и вопросно-ответную интонацию, универсальную особенно для “живописных” сатир, которая превращает их тексты, сохраняющие формальный монологизм авторского повествования, или в диалог с воображаемым собеседником: “Дивный первосвященник, которому сила // Высшей мудрости свои тайны все открыла, // <...> Скажи мне <...>” (С. 89); “Ники-то, друг! Может быть, слово то рассудно” (С. 163), или же во внутренний диалог, где вторым субъектом выступает одно из свойств авторской личности, его ум или творческое вдохновение: “Музо, свет мой! Слог твой мне, // Творцу, ядовитый!”; “Но вижу, музо, ворчишь, жмешься и краснеешь, // Являя, что ты хвалить достойных не смеешь, // А в ложных хвалах нурить ты не хочешь время” (С. 110, 112).
   Неудивительно, что разветвленная система риторических обращений оказывается способна перевести потенциальный диалогизм сатиры из содержательного плана в формальный. Две сатиры Кантемира — II (“Филарет и Евгений”) и V (“Сатир и Периерг”) имеют диалогическую форму. При этом оказывается важным, что повествование о пороке и его разоблачение передаются от автора к персонажу и авторское мнение, прямо декларативно выражаемое в формально монологической сатире, скрывается за мнением персонажа в сатире диалогической. Так намечается, задолго до своего практического осуществления, еще один аспект жанровой преемственности в русской литературе XVIII в.: проповедь — сатира — драма (комедия).
   Самостоятельность персонажей сатиры, их известная независимость от авторского начала лучше всего заметна на самом высоком уровне реализации потенциально диалогичного слова сатиры — в слове персонажа, которое разнообразит текст сатиры разными формами прямой, несобственно-прямой и стилизованной под разговорную манеру речи. Еще В. А. Жуковский заметил, что Кантемир часто “выводит на сцену актеров” [7], наделяя персонажей самостоятельным словесным действием, по форме неотличимым от авторского. Если авторское слово ориентировано на собеседника и потенциально диалогично, то слово персонажа обладает всеми этими же свойствами и в диалогической сатире, где персонаж замещает автора своим словом, и в монологической, где речь персонажа включена в авторское повествование:
   Румяный, трожды рыгнув, Лука подпевает:
   “Наука содружество людей разрушает; <...>
   В веселье, в пирах мы жизнь должны провождати:
   И так она недолга — на что коротати,
   Крушиться над книгою и повреждать очи?
   Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи?” (59)
   Как правило, слово персонажа, в принципе неотличимое от авторского по своим формальным характеристикам, способно замещать авторское слово и функционально. Подобные саморазоблачительные суждения настолько наглядно характеризуют своего носителя, что необходимость авторской разоблачительной характеристики совершенно отпадает. Глубокое содержательное различие формально близких словесных действий автора и персонажа может быть обнаружено лишь на самом высоком — с точки зрения XVIII в. не литературном, а этическом и социальном — уровне функционирования сатиры.
   Одна из самых ярких стилевых примет Кантемировой сатиры — это имитация ее текста под устную разговорную речь, звучащее слово. В результате и авторское слово, и слово персонажа обнаруживают свой ораторский генезис в самом словесном мотиве говорения [8], невероятно продуктивном в сатирах Кантемира. Причем говорение это далеко не бесцельно: ораторские жанры и панегирический стиль Петровской эпохи были мощным инструментом прямого нравственного и социального воздействия; говорение должно было приносить плоды, и в зависимости от качества этих плодов определялось, к высшей, духовной, или же к низшей, материальной реальности относится данное слово. Это в конечном счете формировало нравственный и литературный статус жанра.
   Подлинным смысловым центром сатир Кантемира является Сатира III “О различии страстей человеческих. К архиепископу Новгородскому”, адресованная Феофану Прокоповичу. Соответственно ориентации на культурную личность Феофана — оратора и проповедника — основное содержание сатиры связано с говорением как полноценным действием. Слово и дело как взаимосвязанные и равноценные категории обрамляют сатиру зеркальным композиционным кольцом: “Что в домах, что в улице, в дворе и приказе // Говорят и делают” — “Стихи писать против неприличных // Действ и слов” (92—99. Курсив мой. — О. Л.).
   С действенностью слова связан и набор пороков, разоблачаемых в сатире: при ближайшем рассмотрении различные страсти человеческие оказываются извращением должной высокой природы слова. Из двенадцати порочных персонажей Сатиры III пятеро — носители пороков, связанных с искажением слова в его коммуникативных, социальных и этических функциях: Менандр — сплетник (“Тотчас в уши вестей с двести // Насвищет...” — С. 92); Лонгин — болтун (“Весь в пене, в поту, унять уст своих не знает” — С. 94); Варлам — лгун (“Чуть слыхать, как говорит, чуть — как ходит — ступит” — С. 94); Созим — злоречивый (“И шепчут мне на ухо ядовиты губы” — С. 96); Трофим — льстец (“Надсаждаясь, все хвалит без разбору” — С. 97).
   Этот обзор бытовых искажений должной сущности слова противопоставлен, как отражение в кривом зеркале, истинному, мирозиждительному достоинству слова — не забудем, что сатира адресована Феофану, носителю слова бытийного, духовного и созидательного:
   Феофан, которому все то далось знати,
   Здрава человека ум что может поняти!
   Скажи мне (можешь бо ты!) <...>
   Пастырь прилежный своем о стаде радеет
   И растить примером он так, как словом тщится (89, 99).
   Эти кольцеобразно расположенные в зачине и финале сатиры обращения к Феофану тоже уравнивают высказывание с поступком и действием, но действие это имеет не материальный, а духовный характер, поскольку ораторское слово Феофана воспитывает душу и просвещает ум. Именно здесь — по качеству действия, которое связано со звучащим словом, пролегает водораздел между пороком и добродетелью. И это разделение, вернее, формы его выражения, тоже связаны с установкой, унаследованной сатирой от ораторского Слова и проповеди, но на сей раз это уже не ориентация на устную звучащую речь, а формы выражения нравственного смысла сатиры и способ социального воздействия сатирического текста.

 
< Пред.   След. >