www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XVIII века (О.Б. Лебедева) arrow Условно-фантастический и реально-бытовой планы сюжетосложения
Условно-фантастический и реально-бытовой планы сюжетосложения

Условно-фантастический и реально-бытовой планы сюжетосложения

   Однако пародийно-сатирическим планом сюжетосложение поэмы Майкова не ограничивается. Сюжет “Елисея” развивается, как в героическом эпосе, одновременно в двух повествовательных планах — в условно-мифологическом, предполагающем действие в сонме олимпийских божеств, покровительствующих или препятствующих герою, и в реальном, где действует земной герой поэмы. Первый пласт сюжета, условно-мифологический, Майков развивает по законам бурлеска скарроновского типа, то есть травестирует образы и деяния высоких богов-олимпийцев в категориях бытового мирообраза и грубого просторечия. Не случайно и само имя Скаррона появляется в зачине поэмы, в композиционном элементе “призывания” как некая персонификация эпической музы в образе бурлескного стихотворца:
   А ты, о душечка, возлюбленный Скаррон!
   Оставь роскошного Прияпа пышный трон,
   Оставь писателей кощунствующих шайку,
   Приди, настрой ты мне гудок иль балалайку,
   Чтоб я возмог тебе подобно загудить,
   Бурлаками моих героев нарядить;
   Чтоб Зевс мой был болтун,
   Ермий — шальной детина,
   Нептун — как самая преглупая скотина,
   И словом, чтоб мои богини и божки
   Изнадорвали всех читателей кишки (230).
   И этот тип бурлескного перелицовывания высоких персонажей героического эпоса у Майкова выдержан последовательно и четко: их образы демонстративно окружены контекстом самого низкого быта:
   Плутон по мертвеце с жрецами пировал,
   Вулкан на Устюжне пивной котел ковал
   И знать, что помышлял он к празднику о браге;
   Жена его была у жен честных в ватаге,
   Которые собой прельщают всех людей;
   Купидо на часах стоял у лебедей;
   Марс с нею был тогда, а Геркулес от скуки
   Играл с ребятами клюкою длинной в суки (234).
   Однако в поэме Майкова представлен и другой тип героя — ямщик Елисей, действиями которого движется реально-бытовой план сюжета и который, как орудие разрешения спора богов, является связующим звеном двух сюжетных планов. Реально-бытовой сюжет связан с критикой системы винных откупов, которая начала практиковаться в России со времен царствования Екатерины II. Винный откуп — это та самая бытовая реалия, которая служит отправной точкой двух сюжетных планов поэмы. Откупщики повысили цены на спиртное — этим недоволен бог виноделия Вакх, поскольку дорогого спиртного будут меньше пить. И, с разрешения Зевса, который таким путем рассчитывает смягчить гнев Цереры на то, что плоды земледелия перегоняются в спиртное, Вакх делает орудием своей мести откупщикам ямщика Елисея, пьяницу, забияку и лихого кулачного бойца.
   Так в бурлеск скарроновского типа входит другой герой — демократический, явно несущий на себе отпечаток типологии героя плутовского романа. По идее, о деяниях низкого героя Майков должен был бы повествовать высоким слогом героической эпопеи, однако этого не происходит: похождения низкого демократического героя описаны Майковым в общем, просторечно-грубоватом стиле поэмы. И более того: когда в целях литературной полемики или в аспекте пародийного задания Майков приближается к стилю высокой эпопеи, он тут же сам себя одергивает, привлекая таким образом внимание читателя к стилевым диссонансам и стилевым новшествам своей поэмы. Так, описывая кулачный бой между купцами и ямщиками в пятой песне поэмы, Майков намеренно сталкивает высокий стиль героической эпопеи со своим собственным, просторечным слогом, сопровождая это столкновение декларацией собственной стилевой нормы:
   О бой, ужасный бой! Без всякия корысти
   Ни силы конския, ни мужеския лысти
   Не могут быстроты геройския сдержать...
   Все хочется словам высоким подражать.
   Уймися, мой гудок, ведь ты гудишь лишь вздоры,
   Так надобны ль тебе высоких слов наборы!
   Посредственная речь тебе теперь нужна
   И чтобы не была надута, ни нежна <...>
   Герой купеческий ямских героев бьет
   И нумерит им всем на задницах пашпорты,
   Трещат на ямщиках рубашки там и порты.
   Все думали, что он несет в руках перун
   И что он даст бойцам последний карачун (249—250).
   Так Майков нарушает сразу две классицистические установки бурлеска: во-первых, соединив в повествовании героев двух разных планов, высоких персонажей и бытового героя, он смешал два типа бурлеска в пределах одного произведения; а во-вторых, если в одном случае бурлескное задание выдержано последовательно (высокий сюжет — низкий слог), то комический эффект в реальном плане сюжета рождается совсем не вследствие разности формы и содержания. О низком герое Елисее повествуется вполне соответствующим его демократическому бытовому статусу просторечным языком. Единственное, что в этом случае остается от бурлеска — это комизм сочетания высокого метра эпопеи и трагедии, александрийского стиха, с грубоватой и сочной просторечной лексикой майковских описаний.
   Так например, когда Елисей повествует начальнице Калинкинского работного дома о битве зимогорцев с валдайцами за сенокос, его рассказ, по правилам бурлеска Буало, должен был бы быть выдержан в эпических героических тонах батальной живописи. Однако этого не происходит, и в повествовании Елисея дерущиеся крестьяне ведут себя не как античные воины, а как реальные русские мужики:
   Я множество побои различных тамо зрел:
   Иной противника дубиною огрел,
   Другой поверг врага, запяв через колено,
   И держит над спиной взнесенное полено,
   Но вдруг повержен быв дубиной, сам лежит
   И победителя по-матерны пушит (238).
   В этом отступлении от правил классицизма намечается, может быть, главное завоевание Майкова в жанре бурлескной ирои-комической поэмы. Выше уже было отмечено, что Елисей типологически близок низовому герою русского авантюрно-бытового романа. И эта близость имеет не только сословный характер, но и эстетический. Елисей, подобно Мартоне Чулкова, является представителем социальных низов, демократическим героем. И так же как Мартона он окружен в поэме Майкова совершенно полноценным бытовым мирообразом, имеющим нейтральный эстетический смысл: иначе говоря, Елисей комичен не потому, что это бытовой герой, а объективно, в силу особенностей своего характера и комизма тех ситуаций, в которые он попадает.
   Бытописательный аспект в поэме Майкова развернут широко и подробно: множество эпизодов поэмы, связанных с бытом столичных окраин, кабаков, тюрьмы, работного дома, а также с сельским, крестьянским бытом, создают в поэме совершенно самостоятельный пласт сюжетного повествования, в котором стилевая норма “посредственной речи” — то есть среднего повествовательного стиля, выдержана особенно последовательно. Вот, например, рассказ Елисея о сельских буднях, предшествующих повествованию о битве зимогорцев с валдайцами:
   Уже мы под ячмень всю пашню запахали,
   По сих трудах весь скот и мы все отдыхали,
   Уж хлеб на полвершка посеянный возрос,
   Настало время нам идти на сенокос.
   А наши пажити, как всем сие известно,
   Сошлись с валдайскими задами очень тесно.
   Их некому развесть, опричь межевщика:
   Снимала с них траву сильнейшая рука;
   Итак они у нас всегда бывали в споре, —
   Вот вся вина была к ужасной нашей ссоре! (237).
   Самое примечательное в этих бытописательных картинах то, что в них прямая речь демократического героя, образец которой представляет цитированный фрагмент, стилистически нисколько не отличается от авторской речи, в которой тот же самый средний стиль служит тем же самым задачам — воспроизведению достоверных бытовых картин, нейтральных в эстетическом отношении, но обладающих самостоятельной ценностью эстетического новшества в поэзии — как, например, следующее описание тюрьмы, в которую из кабака попал подравшийся с чумаком Елисей:
   Там зрелися везде томления и слезы,
   И были там на всех колодки и железы;
   Там нужных не было для жителей потреб,
   Вода их питие, а пища токмо хлеб.
   Не чермновидные стояли тамо ложа,
   Висели по стенам циновки и рогожи <...>
   Раздранны рубища — всегдашний их наряд,
   И обоняние единый только смрад (235).
   Это единство речевой нормы автора и героя поэмы — свидетельство той же самой демократизации авторской позиции по отношению к персонажу, о которой мы имели случай упомянуть в связи с демократическим романом 1760—1770 гг. Если в романе автор отдает повествование герою, тем самым как бы возлагая на него свои писательские функции, то в поэме Майкова сближение автора и героя маркировано единством стилевой нормы поэтической речи.
   Любопытно, что поэма Майкова сближается с демократическим романом и по такому признаку поэтики, как широкое использование фольклора с целью создания образа национального демократического героя, естественного носителя фольклорной культуры. Однако, если Чулков уснастил пословицами прямую речь героини, подчеркивая тем самым национальные основы ее характера, то в майковской поэме отсылки к фольклорным мотивам и жанрам в равной мере насыщают речь героя и автора. Так, рассказ Елисея о битве зимогорцев с валдайцами и авторское повествование о кулачном бое между купцами и ямщиками в равной мере насыщены реминисценциями из русского былинного эпоса; авторские отсылки к фольклорным жанрам разбойничьей песни и лубочной повести рассыпаны по тексту поэмы в связи с возникающими в ней бытовыми ситуациями. Совершенно в жанре русской народной лубочной картинки описан у Майкова наряд Вакха, в котором он появляется в своей петербургской “столице” — кабаке Звезда:
   Багрян сафьян до икр, черкесски чеботы <...>
   Персидский был кушак, а шапочка соболья,
   Из песни взят убор, котору у приволья
   Бурлаки Волгские, напившися, поют,
   А песенку сию Камышенкой зовут (232).
   Елисей, заснувший в тюрьме так крепко, что Гермес не в силах его пробудить, вызывает у автора следующую ассоциацию с русским богатырским эпосом и его Прозаическими пересказами XVII — начала XVIII в.:
   А вы, преславные творцы Венецияна,
   Петра златых ключей, Бовы и Ярослана!
   У вас-то витязи всегда сыпали так,
   Что их прервати сна не мог ничей кулак (236).
   Так неприметно в повествовании поэмы вырастает развернутый литературно-эстетический фон, на котором Майков творит свою поэму. Диапазон жанров и текстов, с которыми эстетически, сюжетно, пародийно, ассоциативно соотнесена поэма Майкова, поистине огромен: здесь и “Энеида” Вергилия — первоисточник травестированного сюжета “Елисея”, и “Тилемахида” Тредиаковского (“Русский Гомер”, не знающий “каковой в каких стихах размер” — безусловно, Тредиаковский), и перевод первой песни “Энеиды” Василия Петрова, и “Энеида наизнанку” Скаррона, и лубочная проза начала XVIII в. — своеобразный национальный демократический аналог рыцарского романа — и, наконец, фольклорные жанры: былина, бурлацкая песня. И эта полифония от фольклорного и литературного высокого эпоса до фольклорных и литературных смеховых жанров, с которыми так или иначе соотнесен текст майковской поэмы, придает ей принципиально новое эстетическое качество — своеобразную жанровую вибрацию между высоким и низким, серьезным и смешным, патетикой и иронией, с тенденцией к взаимоуподоблению этих полярных категорий в “посредственной речи” и “посредственном” — не высоком и не низком — жанре. В этом смысле стихотворный эпос Майкова тоже оказался подобен демократическому прозаическому роману, выстроенному на огромном ассоциативном фоне жанровых моделей романа западноевропейского.
   Но самое главное — то, что этот ассоциативный фон введен в поэму Майкова от имени самого автора.

 
< Пред.   След. >