www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XVIII века (О.Б. Лебедева) arrow Эстетика бытописания
Эстетика бытописания

Эстетика бытописания

   В той же мере, в какой Богданович разделил пристрастие своей литературной эпохи к национальному фольклору, он отдал дань общелитературному увлечению бытописанием в его новых эстетических функциях создания полноценной материальной среды, служащей дополнительным приемом характерологии. Для Богдановича бытописательные мотивы стали удобным способом свести в единый мирообраз греческих богов и русских фольклорных персонажей. Образы обитателей Олимпа и образы земных героев окружены одним и тем же бытовым ореолом повествования, особенно же заметно это тождество проступает в сходных сюжетных ситуациях. Так например, в поэме описываются две поездки Венеры: полет на Олимп в воздушной колеснице и плавание на остров Цитеру в раковине, запряженной дельфинами, которой правят тритоны в качестве кучеров. И оба раза эта мифологическая кавалькада густо уснащена русскими дорожными реалиями:
   Собрав Венера ложь и всяку небылицу,
   Велела наскоро в дорожну колесницу
   Шестнадцать почтовых зефиров заложить
   И наскоро летит Амура навестить <...> (452).
   Другой [тритон], на козлы сев проворно,
   Со встречными бранится вздорно,
   Раздаться в стороны велит,
   Вожжами гордо шевелит,
   От камней дале путь свой правит
   И дерзостных чудовищ давит (453).
   Несмотря на то, что колесница Душеньки, отправившейся к своему неведомому супругу, запряжена не зефирами и не дельфинами, а лошадьми, с античным средством передвижения она имеет также мало общего, как и “дорожная колесница”, и раковина Венеры, запряженная “почтовыми зефирами” и управляемая тритонами с повадками лихого русского кучера. Зато все три экипажа, безусловно, похожи на дворянскую карету XVIII в.:
   И в колесницу посадили,
   Пустя по воле лошадей,
   Без кучера и без вожжей (456).
   Собираясь в свой дальний путь, Душенька велит “сухари готовить для дороги” (455); в свадебно-погребальном шествии за ней несут своеобразное приданое — все предметы дамского дворянского обихода той эпохи:
   Несли хрустальную кровать,
   В которой Душенька любила почивать;
   Шестнадцать человек, поклавши на подушки,
   Несли царевнины тамбуры и коклюшки <...>
   Дорожный туалет, гребенки и булавки
   И всякие к тому полезные прибавки (456).
   Наконец, в небесном раю — обители своей и Амура — Душенька попадает в типичный мир русской дворянской усадьбы — барский дом с античной колоннадой и бельведером, окруженный пейзажным парком:
   Вначале Душенька по комнатам пошла <...>
   Оттуда в бельведер, оттуда на балкон,
   Оттуда на крыльцо, оттуда вниз и вон,
   Чтоб видеть дом со всех сторон (460).
   Оттуда шла она в покрытые аллеи,
   Которые вели в густой и темный лес.
   При входе там, в тени развесистых древес,
   Открылись новые художества затеи <...>
   Тогда открылся грот,
   Устроенный у вод
   По новому манеру;
   Он вел затем в пещеру <...> (462).
   Бытовая атмосфера, воссозданная в поэме-сказке Богдановича, своим конкретным содержанием нисколько не похожа на густой бытовой колорит жизни социальных низов, составляющий бытописательный пласт в романе Чулкова или поэме Майкова. Но как литературный прием бытописание Богдановича, воссоздающее типичную атмосферу бытового дворянского обихода и уклада, ничем от бытописания в демократическом романе или бурлескной поэме не отличается: это такая же внешняя, материальная, достоверная среда, в которую погружена духовная жизнь человека. Тем более, что в поэме-сказке это подчеркнуто через использование традиционных мотивов вещно-бытового мирообраза — еды, одежды и денег, которые тоже лишаются своей отрицательной знаковой функции в том эстетизированном облике, который придает им Богданович: еда — роскошно накрытый пиршественный стол; одежда — великолепные наряды, деньги — сверкающие драгоценности:
   В особой комнате явился стол готов;
   Приборы для стола и яствы, и напитки,
   И сласти всех родов <...>
   Иной вкусив, она печали забывала,
   Другая ей красот и силы придавала (458).
   Пленяяся своим прекраснейшим нарядом.
   Желает ли она смотреться в зеркала —
   Они рождаются ее единым взглядом
   Дабы краса ее удвоена была. <...>
   Нетрудно разуметь, что для ее услуг
   Горстями сыпались каменья и жемчуг <...> (458).
   Так повествование в поэме-сказке Богдановича складывается в целостную картину индивидуальной поэтической интерпретации и комбинации художественных приемов, восходящих к общелитературной национальной традиции или актуальных для литературной эпохи автора и присутствующих в других текстах, созданных в эту же эпоху. Именно к авторским интонациям и эмоциональному авторскому тону в повествовании поэмы-сказки стягиваются в конечном счете все разностильные сюжетные линии — фольклорная, мифологическая, бытовая, и именно в авторской манере повествования они обретают свой органический синтез.
   О том, что Богданович по этому общему для своей литературной эпохи пути продвинулся дальше, чем многие из его современников, свидетельствует тот факт, что в их сознании его человеческий биографический образ был совершенно заслонен его литературной личностью. В этом отношении певец “Душеньки” уподобился не кому-нибудь, а “Певцу Фелицы” Державину и “Сочинителю Недоросля” Фонвизину. При всем том, что в плане своих эстетических достоинств поэма-сказка Богдановича несопоставима ни с одой Державина, ни с комедией Фонвизина, в одном своем качестве она все-таки намного обогнала свою литературную эпоху: в ней сформировалась поэтика и интонация активного авторского начала — особенная интонационная манера повествования, перепады из лиризма в иронию, соединение волшебно-героических и бытовых контекстов, параллелизм метафорических и бытовых сравнений, постоянная игра с читателем и побуждение читателя к участию в творении произведения, равному авторскому.

 
< Пред.   След. >