www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XVIII века (О.Б. Лебедева) arrow Контрастность и конкретность образно-стилевых структур в лирике Державина 1779—1783 гг.
Контрастность и конкретность образно-стилевых структур в лирике Державина 1779—1783 гг.

Контрастность и конкретность образно-стилевых структур в лирике Державина 1779—1783 гг.

   Как считал сам Державин, его собственная настоящая поэтическая деятельность началась с 1779 г., когда он окончательно отказался от попыток подражания своим поэтическим кумирам. В 1805 г., создавая автобиографическую записку и называя себя в ней в третьем лице, Державин так определил смысл происшедшего в его позиции перелома: “Он в выражении и стиле старался подражать г. Ломоносову, но, хотев парить, не мог выдержать постоянно, красивым набором слов, свойственного единственно российскому Пиндару велелепия и пышности. А для того с 1779 года избрал он совсем другой путь” [2].
   Некоторое представление о направлении, избранном Державиным в поэзии, могут дать три поэтические миниатюры 1779 г., символически связанные с его дальнейшим творчеством тем, что в живой поэтической ткани текстов выражают основу эстетической позиции Державина, определяя ее главные параметры:
   К портрету Михаила Васильевича Ломоносова
   Се Пиндар, Цицерон, Вергилий — слава россов,
   Неподражаемый, бессмертный Ломоносов.
   В восторгах он своих где лишь черкнул пером,
   От пламенных картин поныне слышен гром.
   Князю Кантемиру, сочинителю сатир
   Старинный слог его достоинств не умалит.
   Порок, не подходи! — Сей взор тебя ужалит.
   На гроб вельможе и герою
   В сем мавзолее погребен
   Пример сияния людского,
   Пример ничтожества мирского —
   Герой и тлен. [3]
   Посвящения Ломоносову и Кантемиру воскрешают в эстетическом сознании Державина жанрово-стилевые традиции оды и сатиры. Эпитафия, развивающая традиционную тему скоротечности земной жизни и славы, выстроена на контрастном столкновении понятий “сияние — ничтожество”, “герой — тлен”. Именно контрастным соотношением элементов взаимопроникающих одических и сатирических мирообразов, контрастом жанра и стиля, контрастом понятийным отличается лирика Державина в тот момент, когда его поэтический голос набирает силу и происходит становление индивидуальной поэтической манеры в русле общей тенденции русской литературы 1760-1780-х гг. к синтезу ранее изолированных жанров и взаимопроникновению противоположных по иерархии жанрово-стилевых структур.
   Первый пример такого сложного жанрового образования в лирике Державина — “Стихи на рождение в Севере порфирородного отрока” (1779), посвященные рождению будущего императора Александра I, старшего, внука Екатерины II. Тематически стихотворение, бесспорно, является торжественной одой. Но Державин называет свое стихотворение иначе — “Стихи”, придавая ему тем самым характер камерной, домашней лирики. То, что впоследствии станут называть “стихами на случай”, относится всецело к области интимной частной жизни человека. Таким образом, соединяя одический предмет с жанровой формой “стихов на случай”, Державин упраздняет дистанцию между исторически и социально значимым фактом жизни государства и частной человеческой жизнью.
   Это исчезновение дистанции определило поэтику “Стихов”. Для своего произведения Державин подчеркнуто выбирает признанный метр анакреонтической оды — короткий четырехстопный хорей и начинает стихотворение подчеркнуто бурлескной картинкой русской зимы, созданной по традициям смешения высокой и низкой образности в бурлескном соединении античных аллегорических образов с достоверным пластически-бытовым описанием русской зимы. А чтобы адресат полемики стал очевиден, Державин начинает свои стихи слегка перефразированным стихом из знаменитейшей оды Ломоносова 1747 г.: “Где с мерзлыми Борей крылами...” [4]:
   С белыми Борей власами
   И с седою бородой.
   Потрясая небесами.
   Облака сжимал рукой;
   Сыпал иней пушисты.
   И метели воздымал,
   Налагая цепи льдисты.
   Быстры воды оковал.
   Вся природа содрогала
   От лихого старика;
   Землю в камень претворяла
   Хладная его рука;
   Убегали звери в норы.
   Рыбы крылись в глубинах,
   Петь не смели птичек хоры,
   Пчелы притаились в дуплах;
   Засыпали нимфы с скуки
   Средь пещер и камышей,
   Согревать сатиры руки
   Собирались вкруг огней (26).
   Эстетический результат такого соединения аналогичен тому, которого достиг Богданович в поэме “Душенька”: соединяя миф и фольклор, Богданович нейтрализовал бытописание как художественный прием. Державин немного изменил сочетание этих категорий, соединив быт с мифологическим мирообразом, но сумма осталась приблизительно той же: в плясовом ритме четырехстопного хорея и в образе беловолосого седобородого “лихого старика” Борея, больше похожего на сказочного Деда Мороза, зазвучали фольклорные ассоциации, а общий тон повествования приобрел интонацию, которую Богданович назвал “забавным стихом”, а Державин позже, в подражании оде Горация “Exegi monumentum” назовет “забавным русским слогом”.
   В результате того, что одическое государственное событие рождения престолонаследника предельно сближается с частной человеческой жизнью как ее равноправный факт, это событие и само по себе претерпевает изменения. В стихах Державина удачно использован интернациональный сказочный мотив принесения гениями даров царственному младенцу. Порфирородное дитя получает в дар все традиционные монаршие добродетели: “гром <...> предбудущих побед”, “сияние порфир”, “спокойствие и мир”, “разум, духа высоту”. Однако последний дар из этого смыслового ряда заметно выбивается: “Но последний, добродетель // Зарождаючи в нем, рек: // “Будь страстей твоих владетель, // Будь на троне человек!” (27).
   В мотиве самообладания монарха и осознании его человеческой природы, естественно уравнивающей властителя с любым из его подданных, трудно не услышать отзвука основного лейтмотива сатирической публицистики 1769-1774 гг., впервые в истории русской литературы нового времени высказавшей мысль о том, что властитель — тоже человек, но сделавшей это в плане сатирического обличения человеческого несовершенства властителя. В “Стихах на рождение в Севере порфирородного отрока”, при всех сложностях их синтетической жанрово-стилевой структуры, эта идея переведена в высокий одический план: “Се божественный, — вещали, — // Дар младенцу он избрал!”.
   Другое синтетическое жанровое образование в лирике 1779-1783 гг. предлагает ода “На смерть князя Мещерского” (1779). Тема смерти и утраты — традиционно элегическая, и в творчестве самого Державина последующих лет она будет находить как вполне адекватное жанровое воплощение (проникновенная элегия на смерть первой жены Державина, Екатерины Яковлевны, написанная в 1794 г.), так и травестированное: тема смерти, при всем своем трагизме, всегда осознавалась и воплощалась Державиным контрастно. Так, может быть, одно из самых характерных для державинского стиля поэтического мышления стихотворений, сжато демонстрирующее в четырех стихах неповторимость его поэтической манеры, тоже написано на смерть: “На смерть собачки Милушки, которая при получении известия о смерти Людовика XVI упала с колен хозяйки и убилась до смерти” (1793):
   Увы! Сей день с колен Милушка
   И с трона Людвиг пал. — Смотри,
   О смертный! не все ль судьб игрушка —
   Собачки и цари? [5]
   Равноправие всех фактов жизни в эстетическом сознании Державина делает для него возможным немыслимое — объединение абсолютно исторического происшествия, значимого для судеб человечества в целом (казнь Людовика XVI во время Великой французской революции) и факта абсолютно частной жизни (горестная участь комнатной собачки) в одной картине мира, где все живое и живущее неумолимо подвержено общей судьбе: жить и умереть. Так поэтический экспромт, воспринимаемый как озорная шутка, оказывается чреват глубоким философским смыслом, и неудивительно, что, обратившись к теме смерти в 1779 г., Державин на традиционно элегическую тему написал глубоко эмоциональную философскую оду.
   “На смерть князя Мещерского” — всестороннее воплощение контрастности державинского поэтического мышления, в принципе не способного воспринимать мир однотонно, одноцветно, однозначно. Первый уровень контрастности, который прежде всего бросается в глаза, — это контрастность понятийная. Все стихотворение Державина выстроено на понятийных и тематических антитезах: “Едва увидел я сей свет, // Уже зубами смерть скрежещет”, “Монарх и узник — снедь червей”; “Приемлем с жизнью смерть свою, // На то, чтоб умереть, родимся”; “Где стол был яств, там гроб стоит”; “Сегодня бог, а завтра прах” (29-30) — все эти чеканные афоризмы подчеркивают центральную антитезу стихотворения: “вечность — смерть”, части которой, как будто бы противоположные по смыслу (вечность — бессмертие, смерть — небытие, конец), оказываются уподоблены друг другу в ходе развития поэтической мысли Державина: “Не мнит лишь смертный умирать // И быть себя он вечным чает” — “Подите счастьи прочь возможны, // Вы все пременны здесь и ложны: // Я в дверях вечности стою” (31).
   И если способом контрастного противопоставления понятий Державин достигал единства поэтической мысли в своей философской оде, то единство ее текста определяется приемами повтора и анафоры, которые на композиционном уровне объединяют сходными зачинами стихи, содержащие контрастные понятия, а также сцепляют между собой строфы по принципу анафорического повтора от последнего стиха предыдущей строфы к первому стиху последующей:
   И бледна смерть на всех глядит.
   Глядит на всех — и на царей,
   Кому в державу тесны миры,
   Глядит на пышных богачей,
   Что в злате и в сребре кумиры;
   Глядит на прелесть и красы,
   Глядит на разум возвышенный,
   Глядит на силы дерзновенны
   И точит лезвие косы (30).
   Причем сам по себе прием анафоры оказывается, в плане выразительных средств, контрастно противоположен приему антитезы, функциональному в пределах одного стиха или одной строфы, тогда как анафора действует на стыках стихов и строф.
   Контрастность словесно-тематическая и контрастность выразительных средств — приемов антитезы и анафоры, дополнена в оде “На смерть князя Мещерского” и контрастностью интонационной. Стихотворение в целом отличается чрезвычайной эмоциональной насыщенностью, и настроение трагического смятения и ужаса, заданное в первой строфе:
   Глагол времен! металла звон!
   Твой страшный глас меня смущает,
   Зовет меня, зовет твой стон,
   Зовет — и к гробу приближает (29) — 
   к концу стихотворения нагнетается до невыносимости, заставившей Белинского воскликнуть: “Как страшна его ода “На смерть князя Мещерского”: кровь стынет в жилах <...>!” [6]. Но вот последняя строфа — неожиданный вывод, сделанный поэтом из мрачного поэтического зрелища всепоглощающей смерти и контрастирующий с ним своей эпикурейски-жизнерадостной интонацией:
   Сей день иль завтра умереть.
   Перфильев! должно нам конечно:
   Почто ж терзаться и скорбеть,
   Что смертный друг твой жил не вечно?
   Жизнь есть небес мгновенный дар;
   Устрой ее себе к покою
   И с чистою твоей душою
   Благословляй судеб удар (31).
   Этот интонационный перепад, связанный с обращением поэта к третьему лицу, заставляет обратить внимание на такое свойство державинского поэтического мышления, как его конкретность, составляющее контраст общему тону философской оды, оперирующей родовыми категориями и абстрактными понятиями. На склоне лет, в 1808 г., Державин написал к своим стихам “Объяснения”, где откомментировал и оду “На смерть князя Мещерского”. В частности, он счел нужным сообщить точно чин князя Мещерского: “Действительный тайный советник, <...> главный судья таможенной канцелярии”, указать на его привычки: “Был большой хлебосол и жил весьма роскошно”, а также сообщить о том, кто такой Перфильев: “Генерал-майор <...>, хороший друг князя Мещерского, с которым всякий день были вместе” (319).
   В этом точном биографически-бытовом контексте стихотворение обретает дополнительный смысл: стих “Где стол был яств, там гроб стоит” начинает восприниматься не только как общефилософский контраст жизни и смерти, но и как национальный бытовой обычай (ставить гроб с покойником на стол) и как знак эпикурейского жизнелюбия хлебосольного князя Мещерского, с которым его разделяли его друзья — Перфильев и Державин. Таким образом, эпикурейская концовка стихотворения оказывается тесно связана с бытовой личностью князя Мещерского, смерть которого вызвала к жизни философскую оду-элегию Державина.
   Так в поэзии 1779 г. намечаются основные эстетические принципы индивидуальной поэтической манеры Державина: тяготение к синтетическим жанровым структурам, контрастность и конкретность поэтического образного мышления, сближение категорий исторического события и обстоятельств частной жизни в тесной связи между биографическими фактами жизни поэта и его текстами, которые он считает нужным комментировать сообщениями о конкретных обстоятельствах их возникновения и сведениями об упомянутых в них людях. Все эти свойства становящейся индивидуальной поэтической манеры Державина как в фокусе собрались в его оде “Фелица”, посвященной Екатерине II. С публикации этой оды в 1783 г. для Державина начинается литературная слава, для русской похвальной оды — новая жизнь лирического жанра, а для русской поэзии — новая эпоха ее развития.

 
< Пред.   След. >