www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XVIII века (О.Б. Лебедева) arrow Одо-сатирический мирообраз в торжественной оде «Фелица»
Одо-сатирический мирообраз в торжественной оде «Фелица»

Одо-сатирический мирообраз в торжественной оде «Фелица»

   В формальном отношении Державин в “Фелице” строжайше соблюдает канон ломоносовской торжественной оды: четырехстопный ямб, десятистишная строфа с рифмовкой аБаБВВгДДг. Но эта строгая форма торжественной оды в данном случае является необходимой сферой контрастности, на фоне которой отчетливее проступает абсолютная новизна содержательного и стилевого планов. Державин обратился к Екатерине II не прямо, а косвенно — через ее литературную личность, воспользовавшись для оды сюжетом сказки, которую Екатерина написала для своего маленького внука Александра. Действующие лица аллегорической “Сказки о царевиче Хлоре” — дочь киргиз-кайсацкого хана Фелица (от латинского felix — счастливый) и молодой царевич Хлор заняты поиском розы без шипов (аллегория добродетели), которую они и обретают, после многих препятствий и преодоления искушений, на вершине высокой горы, символизирующей духовное самосовершенствование.
   Это опосредованное обращение к императрице через ее художественный текст дало Державину возможность избежать протокольно-одического, возвышенного тона обращения к высочайшей особе. Подхватив сюжет сказки Екатерины и слегка усугубив восточный колорит, свойственный этому сюжету, Державин написал свою оду от имени “некоторого татарского мурзы”, обыграв предание о происхождении своего рода от татарского мурзы Багрима. В первой публикации ода “Фелица” называлась так: “Ода к премудрой киргиз-кайсацкой царевне Фелице, писанная некоторым татарским мурзою, издавна поселившимся в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге. Переведена с арабского языка”.
   Уже в названии оды личности автора уделено ничуть не меньше внимания, чем личности адресата. И в самом тексте оды отчетливо прорисованы два плана: план автора и план героя, связанные между собою сюжетным мотивом поиска “розы без шипов” — добродетели, который Державин почерпнул из “Сказки о царевиче Хлоре”. “Слабый”, “развратный”, “раб прихотей” мурза, от имени которого написана ода, обращается к добродетельной “богоподобной царевне” с просьбой о помощи в поисках “розы без шипов” — и это естественно задает в тексте оды две интонации: апологию в адрес Фелицы и обличение в адрес мурзы. Таким образом, торжественная ода Державина соединяет в себе этические установки старших жанров — сатиры и оды, некогда абсолютно контрастных и изолированных, а в “Фелице” соединившихся в единую картину мира. Само по себе это соединение буквально взрывает изнутри каноны устоявшегося ораторского жанра оды и классицистические представления о жанровой иерархии поэзии и чистоте жанра. Но те операции, которые Державин проделывает с эстетическими установками сатиры и оды, еще более смелы и радикальны.
   Естественно было бы ожидать, что апологетический образ добродетели и обличаемый образ порока, совмещенные в едином одо-сатирическом жанре, будут последовательно выдержаны в традиционно свойственной им типологии художественной образности: абстрактно-понятийному воплощению добродетели должен был бы противостоять бытовой образ порока. Однако этого не происходит в “Фелице” Державина, и оба образа с точки зрения эстетической являют собой одинаковый синтез идеологизирующих и бытописательных мотивов. Но если бытовой образ порока в принципе мог быть подвержен некоторой идеологизации в своем обобщенном, понятийном изводе, то бытового образа добродетели, да еще и венценосной, русская литература до Державина принципиально не допускала. В оде “Фелица” современников, привыкших к абстрактно-понятийным конструкциям одических обликов идеального монарха, потрясла именно бытовая конкретность и достоверность облика Екатерины II в ее повседневных занятиях и привычках, перечисляя которые Державин удачно использовал мотив распорядка дня, восходящий к сатире II Кантемира “Филарет и “Евгений”:
   Мурзам твоим не подражая,
   Почасту ходишь ты пешком,
   И пища самая простая
   Бывает за твоим столом;
   Не дорожа твоим покоем,
   Читаешь, пишешь пред налоем
   И всем из твоего пера
   Блаженство смертным проливаешь:
   Подобно в карты не играешь,
   Как я, от утра до утра (41).
   И точно так же, как бытописательная картинка не до конца выдержана в одной типологии художественной образности (“блаженство смертных”, вклинивающееся в ряд конкретно-бытовых деталей, хотя Державин и здесь тоже точен, имея в виду знаменитый законодательный акт Екатерины: “Наказ Комиссии о сочинении проекта нового уложения”), идеологизированный образ добродетели тоже оказывается разрежен конкретно-вещной метафорой:
   Тебе единой лишь пристойно.
   Царевна! свет из тьмы творить;
   Деля Хаос на сферы стройно,
   Союзом целость их крепить;
   Из разногласия — согласье
   И из страстей свирепых счастье
   Ты можешь только созидать.
   Так кормщик, через понт плывущий,
   Ловя под парус ветр ревущий,
   Умеет судном управлять (43).
   В этой строфе нет ни одной словесной темы, которая генетически не восходила бы к поэтике торжественной оды Ломоносова: свет и тьма, хаос и стройные сферы, союз и целость, страсти и счастье, понт и плаванье — все это знакомый читателю XVIII в. набор абстрактных понятий, формирующих идеологический образ мудрой власти в торжественной оде. Но вот “кормщик, через понт плывущий”, умело управляющий судном, при всем аллегорическом смысле этого образа-символа государственной мудрости, несравненно более пластичен и конкретен, чем “Как в понт пловца способный ветр” или “Летит корма меж водных недр” [7] в оде Ломоносова 1747 г.
   Индивидуализированному и конкретному персональному облику добродетели противостоит в оде “Фелица” обобщенный собирательный образ порока, но противостоит только этически: как эстетическая сущность, образ порока абсолютно тождествен образу добродетели, поскольку он является таким же синтезом одической и сатирической типологии образности, развернутым в том же самом сюжетном мотиве распорядка дня:
   А я, проспавши до полудни,
   Курю табак и кофе пью;
   Преобращая в праздник будни,
   Кружу в химерах мысль мою:
   То плен от персов похищаю,
   То стрелы к туркам обращаю;
   То, возмечтав, что я султан,
   Вселенну устрашаю взглядом;
   То вдруг, прельщался нарядом,
   Скачу к портному по кафтан (41).
   Таков, Фелица, я развратен!
   Но на меня весь свет похож.
   Кто сколько мудростью ни знатен,
   Но всякий человек есть ложь.
   Не ходим света мы путями,
   Бежим разврата за мечтами,
   Между лентяем и брюзгой,
   Между тщеславьем и пороком
   Нашел кто разве ненароком
   Путь добродетели прямой (43).
   Единственное, в чем заключается эстетическая разница образов Фелицы-добродетели и мурзы-порока — это их соотнесенность с конкретными личностями державинских современников. В этом смысле Фелица-Екатерина является, по авторскому намерению, точным портретом, а мурза — маска автора оды, лирический субъект текста — собирательным, но конкретным до такой степени образом, что до сих пор его конкретность вводит исследователей творчества Державина в соблазн усмотреть в чертах этой маски сходство с лицом самого поэта, хотя сам Державин оставил недвусмысленные и точные указания на то, что прототипами для этого собирательного образа вельможи-царедворца ему послужили Потемкин, А. Орлов, П. И. Панин, С. К. Нарышкин с их характерными свойствами и бытовыми пристрастиями — “прихотливым нравом”, “охотой до скачки лошадей”, “упражнениями в нарядах”, страстью ко “всякому молодечеству русскому” (кулачному бою, псовой охоте, роговой музыке). Создавая образ мурзы, Державин имел в виду и “вообще старинные обычаи и забавы русские” (308).
   Думается, в интерпретации лирического субъекта оды “Фелица” — образа порочного “мурзы” — наиболее близок к истине И. З. Серман, увидевший в его речи от первого лица “такой же смысл и такое же значение”, какое имеет “речь от первого лица в сатирической журналистике эпохи — в “Трутне” или “Живописце” Новикова. И Державин, и Новиков применяют допущение, обычное для литературы Просвещения, заставляя своих разоблачаемых и высмеиваемых ими персонажей самих говорить о себе со всей возможной откровенностью” [8].
   И здесь нельзя не заметить двух вещей: во-первых, того, что прием саморазоблачительной характеристики порока в его прямой речи генетически восходит прямо к жанровой модели сатиры Кантемира, а во-вторых, того, что, создавая свой собирательный образ мурзы в качестве лирического субъекта оды “Фелица” и заставляя его говорить “за весь свет, за все дворянское общество” [9], Державин, в сущности, воспользовался ломоносовским одическим приемом конструкции образа автора. В торжественной оде Ломоносова личное авторское местоимение “я” было не более чем формой выражения общего мнения, и образ автора был функционален лишь постольку, поскольку был способен воплощать собою голос нации в целом — то есть носил собирательный характер.
   Таким образом, в “Фелице” Державина ода и сатира, перекрещиваясь своими этическими жанрообразующими установками и эстетическими признаками типологии художественной образности, сливаются в один жанр, который, строго говоря, уже нельзя назвать ни сатирой, ни одой. И то, что “Фелица” Державина продолжает традиционно именоваться “одой”, следует отнести за счет одических ассоциаций темы. Вообще же это — лирическое стихотворение, окончательно расставшееся с ораторской природой высокой торжественной оды и лишь частично пользующееся некоторыми способами сатирического миромоделирования.
   Пожалуй, именно это — становление синтетического поэтического жанра, относящегося к области чистой лирики — следует признать основным итогом творчества Державина 1779—1783 гг. И в совокупности его поэтических текстов этого периода очевидно обнаруживается процесс перестройки русской лирической поэзии в русле тех же самых закономерностей, которые мы уже имели случай наблюдать в публицистической прозе, беллетристике, стихотворном эпосе и комедиографии 1760—1780-х гг. За исключением драматургии — принципиально безавторского во внешних формах выражениях рода словесного творчества — во всех этих отраслях русской изящной словесности результатом скрещивания высокого и низкого мирообразов была активизация форм выражения авторского, личностного начала. И державинская поэзия не была в этом смысле исключением. Именно формы выражения личностного авторского начала через категорию лирического героя и поэта как образного единства, сплавляющего всю совокупность отдельных поэтических текстов в единое эстетическое целое, являются тем фактором, который обусловливает принципиальное новаторство Державина-поэта относительно предшествующей ему национальной поэтической традиции.

 
< Пред.   След. >