www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XVIII века (О.Б. Лебедева) arrow Традиции русской сатирической публицистики в «Почте духов»
Традиции русской сатирической публицистики в «Почте духов»

Традиции русской сатирической публицистики в «Почте духов»

   В общей композиции “Почты духов” и двуплановой картине мира, которая создается в журнале Крылова, вновь оживают типологически устойчивые мирообразы русской литературы: сатирико-комедийный бытовой и одо-трагедийный идеологический, воспринятые сквозь призму сатирической публицистики 1769—1774 гг., как разные аспекты реализации общей сатирической этико-эстетической установки. Далеко не случайно то, что одно из первых писем “Почты духов” — письмо IV от сильфа Дальновида о свойствах мизантропов — подхватывает проблематику одного из самых ярких эпизодов журнальной полемики 1769—1774 гг. — спора о сатире между “Трутнем” и “Всякой всячиной”, по ходу которого издатель “Трутня”, настаивающий на непримиримом отношении не только к пороку, но и к порочному человеку, был обвинен императрицей в отсутствии “кротости и человеколюбия”, то есть в мизантропизме. В этом контексте пламенный панегирик “мизантропу”, содержащийся в письме IV от сильфа Дальновида, обретает смысл декларации этико-эстетической позиции Крылова, определяющего свое положение в непрерывной цепи традиционной преемственности русской сатиры:
   <...>признаюсь, что не только извиняю, но даже хвалю поступки и образ мыслей тех людей, которым дают название мизантропов. <...> Ничто не может быть столь полезно для благосостояния общества, как великое число сих мизантропов; я почитаю их за наставников и учителей рода человеческого. <...> Врожденное людям самолюбие управляет с самого почти младенчества их деяниями. Нельзя сыскать лучшего средства к исправлению их погрешностей, как изобразя гнусность тех пороков, коим они порабощены, обращать их в насмешку <...>. Никто не может исполнить сие с лучшим успехом, как мизантроп <...> [3].
   Теоретическое рассуждение о сатире и сатирике отливается у Крылова в формах речи, предельно приближенных к панегирическому стилю “похвального слова” и тождественных по своей утвердительной установке жанру торжественной оды. Еще более наглядно картину восприятия старших традиций русской литературы являет собой письмо VIII от сильфа Световида, в котором приводится “Суждение о науках дворянина, живущего в деревне и поверженного в роскошь и негу богача”. Здесь воскресает не только аналогичный мотив “Трутня”, но и его непосредственный источник: Сатира I Кантемира “К уму своему. На хулящих учение”:
   Деревенский дворянин, который провождает всю свою жизнь, гоняясь целую неделю по полям с собаками <...>, почел бы обесчещенным благородство древней своей фамилии, если б занялся когда чтением какой нравоучительной книги <...>. Науки почитает он совсем несвойственным для благородных людей упражнением <...>. Дворянин, живущий в городе <...>, не лучше рассуждает о науках <...>: “Неужели, — говорит он, — должен я ломать голову, заниматься сими глупостями, которые не принесут мне никакой прибыли? <...> Разбогател ли хотя один ученый от своей учености?” (I;64—65).
   В пределах одной речевой формы, которую предлагает рефлексия философических писем сильфов, проблема сатиры поднята в своем абстрактно-понятийном (тезисном) и конкретно-живописном (аргументальном) типах художественной образности, что заставляет вспомнить об исходном, прототипическом жанре новой русской словесности — синкретической проповеди Феофана Прокоповича, установки которой под занавес века оживают в сатире молодого Крылова, предлагающего в “Почте духов” столь же синкретическую картину русских нравов, реализованную через диалог старших жанровых установок сатиры и оды.
   Подхватывая эстетико-идеологический аспект полемики “Трутня” и “Всякой всячины”, включаясь в спор подданного с императрицей о характере и допустимых рамках сатиры как средства прямого социального воздействия, причем, включаясь в него на стороне подданного, Крылов, естественно, не мог (да и не хотел) избежать его глубокой политической подоплеки — проблемы власти. За 20 лет, прошедших с момента выхода в свет первого номера “Трутня”, внутриполитическая обстановка в России изменилась, и Крылов не мог уже позволить себе ни того тона, ни того уровня обсуждения проблемы русской власти, которые позволила принять Новикову эпоха гласности 1769—1774 гг. Однако по естественной ассоциации проблема власти возникает непосредственно в контексте рассуждений сильфа Дальновида об общественной пользе мизантропов:
   Если бы при дворах государей находилось некоторое число мизантропов, то какое счастие последовало бы тогда для всего народа! Каждый государь, внимая гласу их, познавал бы тотчас истину. Один мизантроп истребил бы в минуту все те злодеяния, кои пятьдесят льстецов в продолжение целого месяца причинили (I;49).
   В “Почте духов” есть и своеобразная сюжетная реализация этого общего тезиса — письмо XLV от сильфа Выспрепара “о бытии его в столице Великого Могола” в тот день, когда юный наследник Великого Могола вступил на престол. В письме сильфа изображен молодой повелитель, окруженный льстецами, которые не хотят пропустить к нему писателя, “скитающегося по всей земле под предлогом искания истины” (I;278). Когда же писатель все-таки прорывается к трону Великого Могола, он произносит панегирик истине, призывая молодого повелителя любить ее:
   “Если государи не любят истины, то и сама истина, с своей стороны, не более к ним благосклонна. <...> Есть, однако ж, такие примеры, что она и коронованных глав имела своими любимцами” (I; 279—280).
   Эта речь выслушана молодым монархом вполне благосклонно, однако сразу после нее он удаляется смотреть “забавное, чувствительное и великолепное зрелище” с той же благосклонностью к его устроителю, а итог всему этому сюжету подводит сильф Выспрепар:
   <...> а я полетел в свой путь, проклиная подлость льстецов, которые, кажется, в том полагают свою славу, чтоб сердца монархов отвращать от добродетели и заграждают истине путь к престолу” (I;284).
   Таким образом, проблема власти тоже распадается под пером Крылова на два уровня: в письме сильфа Выспрепара отчетливо проведена грань между идеальным монархом, образ которого существует только как абстрактное понятие, выраженное в слове писателя, и монархом реальным, образ которого от идеала весьма далек. Этот смысловой разрыв между понятийной и материальной реальностью на уровне проблемы власти становится особенно очевидным оттого, что Крылов облек свое рассуждение о монархе и истине в традиционный условный колорит “восточной повести” — устойчивой литературной формы просветительской политической утопии.
   Использование жанровой формы “восточной повести” для создания образа идеального монарха в “Почте духов” пока еще имеет характер традиционного литературного приема, однако уже и в письме сильфа Выспрепара заметен характерный сдвиг акцентов: восточная повесть изображала идеальных монархов как реально существующих, у Крылова же реальный монарх Могол только может стать таковым, если будет любить истину. В этом сдвиге акцентов — предвестие того пародийного разворота, который жанр восточной повести приобретет в публицистике Крылова начала 1790-х гг.
   Что же касается бытописательных писем гномов, то и здесь мы можем наблюдать ту же картину усвоения национальной сатирической традиции на всем протяжении ее развития от Кантемира до Фонвизина. В “Почте духов” постоянно идет игра литературных ассоциаций и скрытых отсылок к творчеству предшественников. Так, весь бытовой сюжет первой части “Почты духов” — история женитьбы петиметра Припрыжкина — выстроен на узнаваемых мотивах и приемах национальной сатирической традиции, особенно очевидной в рассказе Припрыжкина гному Зору об исполнении трех заветных желаний (письмо XVII):
   “Поздравь меня, любезный друг, <...> с тем, что я сыскал цуг лучших аглинских лошадей, прекрасную танцовщицу и невесту, а что еще более, так мне обещали прислать чрез несколько дней маленького прекрасного мопса; вот желания, которые давно уже занимали мое сердце! <...> О, я только между ими стану разделять мое сердце! <...> Поздравляю тебя, любезный друг, <...> более всего с невестою; я уверен, что ты не ошибся в твоем выборе”. “Конечно, — сказал он, — лошади самые лучшие аглинские!” (I;118).
   Подобное выстраивание в один ряд лошадей, танцовщицы, невесты и мопса заставляет вспомнить о таком характерном приеме русской сатиры как зоологизация человеческих образов, в полной мере унаследованном будущим баснописцем от Фонвизина. Характерно, что на страницах “Почты духов” зоологизация человеческих образов, уподобляющая человека бездушной плоти, получает не только практическое воплощение как художественный прием сатиры, но и теоретическое осмысление в письме X от сильфа Световида, трактующем “о удивительном сходстве чувств, склонностей и поступок петиметра и обезьяны”:
   Когда обезьяна смотрится в зеркало, тогда, прельщался собою, удвоивает она смешные свои коверкания <...> Петиметр точно так же, взирая на себя в большое стенное зеркало, представляет те же самые движения и обороты <...>. Итак, в ком можно найти столь совершенное сходство? (I;78—79)
   Очевидно, что в этом и подобных ему пассажах положительно-утверждающая интонация философской рефлексии сильфа, аналогичная утвердительной установке ораторской речи в ее тезисной понятийной образности служит целям сатирического отрицания. По своему содержанию образ петиметра — обезьяны, уподобленный животному, строго выдержан в категориях вещно-предметного сатирического мирообраза, служащего целям этической дискредитации объекта описания. Подобная игра утверждения и отрицания свидетельствует о том, что Крылов вполне усвоил не только фонвизинский смеховой прием, но и новиковский способ непрямого выражения этического пафоса в лукавой, вибрирующей противоположными смыслами интонации.
   Это — своеобразный литературный фокус национальной сатирической традиции, сводящий в одном мотиве его тематический источник — Сатиру II Кантемира, где впервые появляется образ щеголя, вертящегося перед зеркалом, его художественную интерпретацию в русле фонвизинского приема зоологизации человеческого образа и его литературную перспективу — грядущие крыловские басни об обезьянах (“Мартышка в зеркале увидя образ свой...” — II; 102), служащие доказательством морального тезиса: “Таких примеров много в мире: // Не любит узнавать себя никто в сатире” (II;103).
   Таким образом, можно сказать, что Крылов сполна унаследовал традицию национальной сатиры во всех ее вариантах: от чистой жанровой структуры сатиры Кантемира до сложных комбинированных форм одо-сатирического мирообраза в редакторской деятельности Новикова и творчестве Фонвизина. Именно по этой линии намечается своеобразие индивидуальной манеры крыловской сатиры. Отсюда — перспектива оригинальных сатирических жанров Крылова, намечающаяся уже в контексте журнала “Почта духов”. Выше мы говорили о перспективе пародийной интерпретации восточной повести. То же самое можно сказать о панегирике.
   И своим бурлескным сюжетом, перелицовывающим в бытовом плане образы обитателей Аида, и прихотливыми комбинациями утвердительной и отрицательной установок как способов сатирической дискредитации порока, и двухуровневым мирообразом русской реальности, совмещающим в себе бытовой и идеологический планы сатиры, “Почта духов” вплотную подводит Крылова к выработке еще одного варианта контаминации жанровых установок сатиры и оды в сложном комбинированном жанре сатирической публицистики. Первые очертания этого жанра, который впоследствии обретет свое самостоятельное существование, намечаются в письме XI от гнома Зора, побывавшего на именинах у богатого купца Плутареза, где за праздничным столом гости обсуждали карьеру его молодого сына и каждый из них — придворный, военный и судейский чиновник — произнес миниатюрную похвальную речь своему состоянию или занятию:
   Богатые одежды, сшитые по последнему вкусу, прическа волос, пристойная сановитость, важность и уклончивость <...>, выступка, ужимки, телодвижения и обороты отличают нас в наших заслугах и составляют нашу службу <...> Военному человеку нет ничего непозволенного: он пьет для того, чтобы быть храбрым; переменяет любовниц, чтобы не быть ничьим пленником; <...> обманывает, чтобы приучить свой дух к военным хитростям <...>; словом, военному человеку нужен больше лоб, нежели мозг, а иногда больше нужны ноги, нежели руки <...>. <...> статский человек может производить торг своими решениями точно так же, как и купец, с той токмо разницей, что один продает свои товары по известным ценам <...>, а другой измеряет продажное правосудие собственным своим размером и продает его, сообразуясь со стечением обстоятельств и случая, смотря притом на количество приращения своего богатства (I; 83—85).
   При том, что каждая из этих похвальных речей по субъективной установке персонажа является именно панегириком своему занятию и добросовестным простодушным перечислением его выгод, объективно, по самому своему содержанию, этически не достойному похвалы, она выполняет функцию сатирической дискредитации персонажа, раскрывающего свою порочную суть в саморазоблачительном высказывании. Это — зародыш жанровой формы “ложного панегирика”, весьма продуктивной в сатире Крылова 1790-х гг.

 
< Пред.   След. >