www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XIX века. Часть 1: 1795-1830 годы (Под. ред. В.И. Коровина) arrow Лирика 1830–1837 годов
Лирика 1830–1837 годов

Лирика 1830–1837 годов

   В поле зрения Пушкина – общечеловеческие и современные темы и проблемы: любовь, творчество, забвение и бессмертие, соотношение социального и общечеловеческого, дом и родина, жизнь и смерть. В это время написаны такие значительные лирические произведения, как “Бесы”, “Элегия” (“Безумных лет угасшее веселье…”), “Труд”, “Прощанье”, “Мадонна”, “Суровый Дант не презирал сонета…”, “Новоселье”, “Герой”, “Эхо”, “На перевод Илиады”, “Мальчику”, “Кто из богов мне возвратил…”, “Чистый лоснится пол…”, “Славная флейта, Феон…”, “Узнают коней ретивых…”, “Поредели, побелели…”, “Что же сухо в чаше дно ”, “Рифма”, “Царскосельская статуя”, “Я здесь, Инезилья…”, “Заклинание”, “Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы”, “В начале жизни школу помню я…”, “Моя родословная”, “Клеветникам России”, “Для берегов отчизны дальной…”, “Красавица”, “Перед гробницею святой…”, “Бородинская годовщина”, “Полководец”, “Когда б не смутное влеченье…”, “Песни западных славян”, “Осень”, “Вновь я посетил…”, “Я думал, сердце позабыло…”, “Не дай мне, Бог, сойти с ума…”, “Пора, мой друг, пора…”, “Туча”, “Пир Петра Первого”, “Художнику”, “Мирская власть”, “Из Пиндемонти”, “Отцы пустынники и жены непорочны…”, “Когда за городом, задумчив, я брожу…”, “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…”, “На статую играющего в бабки”, “На статую играющего в свайку”, “Была пора: наш праздник молодой…”, “О, нет, мне жизнь не надоела…” и др.
   Если в сонете “Поэту” оживает идея самоценности поэтического труда, то другие произведения посвящены историческим размышлениям. Самым важным для человека Пушкин считал укорененность в отечественной истории. Она обеспечивает человеку устойчивость, причастность к культуре и личное достоинство. “Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам” вселяет уверенность в жизни и воспитывает свободолюбие:

   На них основано от века
   По воле Бога самого
   Самостоянье человека,
   Залог величия его.

   “Самостоянье человека” превращает его в личность, вошедшую в историю, независимо от того, прославился он или нет. Поскольку история для Пушкина – не отвлеченная борьба социальных сил, а живая связь всех людей, то чувство собственного достоинства, душевное богатство, проявляемое человеком, делают его частью отечественной истории, одним из звеньев в цепи от поколения к поколению, от пращуров к внукам. С такой точки зрения русское дворянство важная культурная сила.
   В послании “К вельможе” (1830) поэт утверждает устойчивость культурных интересов, историческую ценность дворянской культуры, ее политическую значимость и эстетическую привлекательность. Он обращается к живому наследнику культуры XVIII в. князю Н.Б. Юсупову, которого называет счастливым человеком, насладившимся сполна роскошью и удовольствиями:

   Ты понял жизни цель: счастливый человек,
   Для жизни ты живешь.

   В стихотворении сопоставлены и противопоставлены Юсупов и Пушкин. Юсупов предавался наслаждениям жизни и богато разнообразил свои переживания, при этом его позиция созерцательна: он не участвует “в волнениях мирских” и не чувствует в душе внутреннего разлада. Бурная историческая жизнь, которой он был свидетелем, прошла мимо него, но это не значит, что он не понимал ее и не ощущал ни своего, ни нового времени. Поэт, в отличие от своего умудренного опытом и скептического собеседника, жаждет соприкоснуться со всеми яркими частными и историческими событиями. В нем чувствуется огромный общественный темперамент. Он хотел бы быть участником истории, если бы ему довелось жить в ту эпоху. Поэтому он столь заинтересованно раскрывает перспективу исторических деяний XVIII в.
   Пушкинская “аристократическая оппозиция” в политике и особенно в литературе, защита прав древних родов и объединение в один круг писателей, связанных с дворянской культурой и возникшими в ее среде эстетическими вкусами, вызвала недовольство и яростные насмешки Булгарина, Греча и братьев Полевых. Булгарин напечатал вызывающе оскорбительную статью о происхождении поэта, в которой обидно задел не только Пушкина, но также его предков и мать. Поэт ответил ему сатирическим стихотворением в духе куплетов Беранже “Моя родословная” (1830). Пушкин иронически согласился с булгаринским прозвищем (“мещанин”), но всем содержанием стихотворения отверг его и гордо защитил честь и славную роль своего рода и себя как национального поэта в истории России. Он особенно подчеркнул, что, по сравнению с нынешними аристократами-выскочками, которые в прошлом отличились только тем, что торговали блинами, ваксили сапоги, пели на клиросе, его предок был сподвижником Петра Великого.
   С мыслью о причастности человека к истории и ощущением себя частью исторического потока, а не замкнутого в узком мире существа связана идея построения собственного дома. Пушкин остро ощутил потребность в женитьбе, семье и перемене до тех пор кочевого быта. Он радовался, что его знакомцу, историку М.П. Погодину, удалось обрести домашний уют (“Новоселье”).
   Женитьба на Н.Н. Гончаровой мыслилась Пушкину достижением счастья. Он был влюблен, очарован (“огончарован”) красотой и прелестью невесты. Восхищенный ее обликом, перед отъездом в Болдино поэт написал знаменитый сонет “Мадона”.
   “Мадонна” (1830). В стихотворении сопоставлены произведение искусства, совмещенное с иконой Божьей Матери (Мадонной), и облик живой возлюбленной. В образе возлюбленной идеал неземной красоты, изображенной на картине. Тем самым земной красоте поэт придает черты добродетели и святости. Одновременно образ мадонны “оживает”, произведение искусства обретает ценность живого существа не в переносном, а в прямом смысле: “божественная красота” является в земном обличье. Пушкин сочетает в сонете возвышенное любовное чувство, восхищение прекрасным и религиозное умиление духовной святостью. По-видимому, Пушкин сознательно сблизил неземное с земным, которые, перетекая друг в друга, делаются неразличимыми. Это дало повод обвинить поэта в кощунстве: выражение “Чистейшей прелести чистейший образец” содержало двусмысленность (старое значение слова “прелесть” – “прельщение”, соблазн, чары, нечто нечистое).
   Предстоящая женитьба была поворотным событием в судьбе Пушкина. Жизнь надо было выстраивать по-новому и, главное, совместить прозу семейной жизни с ее поэзией. Поэт задумал построить дом на фундаменте правды и простоты, независимости от всего окружающего, на непременном соблюдении семейной тайны. Жена мыслилась Пушкину возлюбленной, матерью, хозяйкой и помощницей, а семейное счастье связывалось с домом, с уютом, покоем, творческим трудом и тихими радостями домашнего быта. Все это противоречило представлениям о семье раннего Пушкина и тогдашнего общества, в котором преобладали романтические предрассудки. Согласно им, поэт и брак несовместимы. “Я боюсь за вас, – писала Пушкину Е.М. Хитрово, его верный и преданный друг, – меня страшит прозаическая сторона брака!” И тут же добавляла, что поэту больше приличествуют страдания и несчастия, чем “полное счастье” в браке, потому что это “убивает способности”. Пушкину был знаком этот романтический взгляд. Позднее, будучи в Болдине, он оспорил его в стихотворении “Ответ анониму”. Он уверен, что и в прозе жизни есть высокая поэзия. Этот новый взгляд распространяется на всю действительность и искусство. Ему подчиняются и быт, и творчество. “До сих пор, – писал Пушкин своему приятелю Н.И. Кривцову, – я жил иначе, как обыкновенно живут… В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди…”. В этом и состояло нарушение принятого романтического типа поведения. Жить просто и находить в этом поэзию труднее, чем демонстрировать романтическую исключительность.
   В преддверии женитьбы летом 1830 г. Пушкин приехал в Болдино, чтобы войти во владение имением. В Болдино из-за начавшейся эпидемии холеры он пробыл три месяца. Хлопоты по семейным делам, неблагоприятные отклики в печати омрачали настроение поэта. Поэма “Полтава” была встречена холодно, в журналах писали об упадке его таланта и упрекали в подражательстве. Булгарин опубликовал фельетон, в котором утверждал, что Пушкин “в своих сочинениях не обнаружил ни одной высокой мысли, ни одного возвышенного чувства, ни одной полезной истины…”. “Вестник Европы” назвал поэта “великим человеком на малые дела”.
   Пушкину было от чего прийти в отчаяние. Однако вынужденное пребывание в Болдине отмечено невиданным взлетом пушкинского гения. Здесь он закончил роман “Евгений Онегин”, создал “Повести И.П. Белкина, изданные А.П.”, “Историю села Горюхино”, небольшие драматические произведения, названные в одном из писем “маленькими трагедиями”, народно-лирическую драму “Русалка”, поэму “Домик в Коломне”, “Сказку о попе и его работнике Балде” и несколько прекрасных лирических стихотворений.
   Первые стихотворения, написанные в Болдине, отражают мрачные и светлые ожидания и предчувствия Пушкина.
   “Бесы” (1830). В этом стихотворении, близком к балладе, в иносказательной форме выразилось подавленное душевное состояние поэта.
   Народная фантастика часто видела в метели что-то бесовское, колдовское, завораживающее и губительное. С помощью ритма Пушкин в образной системе воссоздает страшную картину метели, в которой заблудились ямщик и барин. Их охватывает общее чувство:

   Страшно, страшно поневоле
   Средь неведомых равнин.

   Картина бессмысленного кружения, снеговой метели, стонущей вьюги перерастает в многозначный символический образ. Из хаотической бессмысленности произвольно выхватываются отдельные видения. Они то угрожают, то вселяют тоску одиночества и беспомощности, то дразнят миражами. Лишь некоторые видения несут какой-то смысл. Так прочитывается тема заблудшего человека, обуреваемого враждебными ему силами зла и рока и угадывается намек на неясность пути человечества и исторического пути России (“Сбились мы. Что делать нам!”). Рефреном проходят строки “Мчатся тучи, вьются тучи…”, в которых выражено торжество разбушевавшейся стихии. Композиция стихотворения явно передает нарастание хаоса, усиливающуюся бессмысленность происходящего и углубление щемящей тоски, перерастающей в душевный надрыв. Даже природа и духи, внушающие страх, тяготятся неразумностью и страдают (“вьюга плачет”, бесы “жалобно поют”), подчиняясь неуправляемому хаосу. Иррациональность жизни рождает в лирическом “я” переживания, сходные с теми, которые свойственны природе и духам (“Визгом жалобным и воем Надрывая сердце мне…”).
   Пушкин, привыкший светлым разумом постигать смысл жизни, передает в “Бесах” внезапное бессилие ума, не могущего понять представшую его глазам хаотическую действительность, лишенную порядка и стройности. Поэт не страшился стихии и отважно бросался в схватку с ней. Страх, о котором он писал в “Бесах”, вызван прежде всего ощущением, пусть временным и быстро прошедшим, неразумности действительности и, главное, ее неподатливости рациональному объяснению, относительной беспомощности разума. Угроза непонимания мира равносильна угрозе сойти с ума. Эта мысль внезапно поразила Пушкина, и он не однажды возвращался к ней. Но поэт сопротивлялся хаосу действительности, доверяясь своему ясному уму. На другой день после “Бесов” была написана “Элегия” (“Безумных лет угасшее веселье…”), где теме разума отведено почетное место.
   “Элегия” (“Безумных лет угасшее веселье…”) (1830). В элегии Пушкин подводил итог прожитой жизни. В ней выражены те же настроения горечи, уныния, печали, душевной смуты, те же невеселые предчувствия:

   Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
   Грядущего волнуемое море.

   Однако заканчивается стихотворение не мыслью о безнадежности и безысходности жизни, а мудрым и просветленным приятием ее:

   Но не хочу, о други, умирать,
   Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…

   Пушкинская “Элегия” разделена на две части и состоит из четырнадцати стихов (шесть в первой и восемь во второй). Четырнадцать строк – это количество стихов в сонете, но в нем другая рифмовка. В пушкинском стихотворении рифмуются соседние стихи (парная рифмовка). И все-таки в стихотворении просматривается тяготение к жесткой форме, придающей точность, ясность и порядок чувству и мысли.
   В первой части поэт вспоминает свою юность (“безумные лета”), от которой осталось лишь “смутное похмелье”. Воспоминания не исчезают, а еще сильнее ранят сердце. Настоящее тоже тяжело. Оно не дает ни счастья, ни покоя.
   Вторая часть опровергает первую. Поэт, вопреки всем традиционным элегиям, поет о том, что хочет жить не для счастья, не для покоя, а чтобы “мыслить и страдать”. Временному бессилию ума в “Бесах” и “безумству” беспечной юности противопоставлена могучая сила зрелого разума, способность “мыслить и страдать” как одна из самых высоких ценностей личности.
   Заканчивая стихотворение, Пушкин пишет о “закате печальном”, о “прощальной улыбке”, сменяя серьезный, размышляющий тон элегии на более легкий, сочетающий и печаль, и лукавую шутку:

   И, может быть, на мой закат печальный
   Блеснет любовь улыбкою прощальной.

   Поэт видит впереди суровое будущее, в котором, однако, есть свет ума и улыбка любви.
   Стихотворение совершенно по красоте: строфическая асимметрия гармонически уравновешивается регулярным чередованием мужских и женских рифм, а начальные и финальные женские рифмы образуют кольцо. Столь же гармонична и временная структура: в первой строфе говорится о прошлом и настоящем, во второй – о настоящем и будущем. Тем самым прошлое и будущее объемлют настоящее. В первой строфе нет глаголов, и настроение лирического героя передано в пассивных грамматических формах (“мне тяжело”, “сулит мне”).
   Во второй части происходит эмоциональный взрыв: усиливается роль глаголов первого лица со значениями прямого волеизъявления. Если в первой части господствует элегическое восприятие жизни, которое подчиняется непреодолимым законам времени, то во второй трагизм бытия просветлен сознательным и мужественным приятием жизненных страданий.
   Из знакомства с первыми стихотворениями, написанными в Болдино, становится очевидно, что в лирике 1830-х гг. усиливаются обобщающее и философское начала. Пушкин стремится понять смысл жизни. Характерным для такой творческой установки является стихотворение “Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы” , где относительно жизни прямо декларировано:

   Я понять тебя хочу,
   Смысла я в тебе ищу…

   По своим темам и мотивам лирика в Болдино, как всегда у Пушкина, чрезвычайно многообразна.
   Поэт написал несколько коротких в духе греческой антологической лирики стихотворений: “Царскосельская статуя”, “Отрок”, отозвался на перевод “Илиады” Гнедича и почтил стихотворением “Труд” окончание романа “Евгений Онегин”. В антологических стихотворениях проявилась его редкая способность пластически выразительно схватывать мимолетность бытия, останавливать мгновение, запечатлевать движение.
   Здесь же, в Болдине, Пушкин продолжил спор с критикой (“Румяный крик мой, насмешник толстопузый…”), отстаивая право поэта писать об обыкновенных и даже “низких” предметах, которые числились по “ведомству” прозы. Сюда же относится эпиграмма на Булгарина. Вероятно, в связи с работой над “Каменным гостем” и “Пиром во время чумы” возникают у Пушкина стихотворения, навеянные испанской (“Я здесь, Инезилья…”) и английской (“Пью за здравие Мери…”) поэзией.
   Из любовных стихотворений одно (“Прощанье”), возможно, имеет в виду Е.К. Воронцову, два других – “Заклинание” и “Для берегов отчизны дальной…” – связаны, предположительно, с воспоминаниями об одесской возлюбленной Пушкина Амалии Ризнич. Перед женитьбой поэт, прощаясь с бурной юностью, вспомнил своих бывших возлюбленных, оставивших глубокий след в его жизни.
   В Болдино Пушкин заново продумывал свои исторические воззрения. Он приходит к выводу, что не всякое историческое движение ценно, а только то, которое человечно или имеет человечность своей целью. Теперь гуманность выступает мерой исторического процесса. Пример такого соединения истории и гуманности – стихотворение “Герой”.
   “Герой” (1830). Поводом к созданию стихотворения послужило следующее обстоятельство: во время эпидемии холеры Николай I прибыл в Москву. Пушкин оценил этот мужественный жест. Он увидел в нем соединение смелости и человеколюбия. История смыкалась с гуманностью. Поэт сразу же подумал о декабристах: если в царе жива человечность, если его сердце не остыло, то не умерла надежда на милость и прощение ссыльных. Стало быть, русский император руководствуется не только объективными государственными соображениями, но и гуманностью, во имя ее подвергая свою жизнь опасности. “Какой государь молодец! – восклицает Пушкин в письме к Вяземскому, – того и гляди, что наших каторжников простит – дай Бог ему здоровье”.
   Чтобы стихотворение не вызвало подозрения в лести, Пушкин взял сюжетом свидетельство о том, что Наполеон в 1799 г. посетил чумный госпиталь в Яффе и будто там пожимал руки больным.
   Стихотворение “Герой” построено в виде беседы Друга и Поэта. Друг спрашивает Поэта, что же он более всего ценит в деятельности Наполеона – счастливые военные победы или успехи на гражданском поприще (“жезл диктаторский”). На это Поэт отвечает, что ему дороже всего картина милосердия, человечности. И когда Друг возражает, что “историк строгий” не подтверждает факта прикосновения к чумным, Поэт произносит:

   Тьмы низких истин мне дороже
   Нас возвышающий обман…

   Эти слова не означают желания приукрасить историю. Суть в другом. “Хладная посредственность” склонна дурно думать о человечестве, меряя его на свой аршин. Собственные качества она готова приписать всем людям, чтобы оправдать свою низость. “Нас возвышающий обман” с такой точки зрения правдивее узкой и корыстной “правды” толпы даже в том случае, если единичный факт на ее стороне. Поэт не хочет плохо думать о человечестве, он верит в чувство гуманности, близкое многим. Милосердие делает “нас” людьми (“Оставь герою сердце… что Он будет без него Тиран…”).
   Надежды на гуманность царя не сбылись, но Пушкин не отказался от мысли, согласно которой человечность должна определять историческое движение вперед и идея гуманности должна стать ведущим принципом государственного устройства. В Болдино начинает приобретать ясные очертания убеждение в том, что гуманность – категория политическая, что политика обязана быть человечной. Социально-философская и художественная глубина, всемирная масштабность новых идей, созревавших в Болдино, с особой очевидностью проявились в последующем творчестве поэта, соединившись с переживанием вечного и постоянного изменения мира и человека, как неиссякаемого источника жизни, с верой в незыблемость глобальных законов, управляющих бытием.
   Тема человечности, выступающая в многосторонних и разнообразных вариантах (человеческое братство, солидарность, прощение, милость и т. д.), волнует Пушкина и в дальнейшем. С нею связаны такие произведения, как драматическая поэма “Анджело”, стихотворения “Пир Петра Первого”, “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…”.
   “Пир Петра Первого” (1835). Здесь тема Петра Великого, громко прозвучавшая сразу после возвращения Пушкина из ссылки в Михайловское, повернута новой гранью. Стихотворение начинается с описания праздника на Неве и веселого пира в царском дома. Далее Пушкин перечисляет обычные темы одических песнопений, героем которых был Петр I. Празднества посвящались победам русской армии и флота над шведами или другими грозными врагами, началу строительства флота, годовщине Полтавской битвы, рождению царского сына, именинам (тезоименитствам) царя, царицы и их детей. Однако Пушкин отвергает все эти достойные од “высокие” события. Он выдвигает новый и, казалось бы, тихий, мирный и совсем несвойственный одам повод: милость как знак человечности. Милосердие к поверженным становится равноправной с громкими военными победами и такой же высокой одической темой. Здесь отчетливо видно, что Пушкин следует одической традиции, что он не бунтует против жанра, а раздвигает его границы. Вкладывая в жанр оды новое содержание, поэт, опираясь на внутренние возможности, перестраивает его. С точки зрения поэта, чувство милости требует от царя столь же большого человеческого мужества, нравственной силы и мудрости, как доблесть, отвага и стратегический ум на войне. Милость нужна не только врагам, виновным подданным, но и самому царю, чтобы сердце его не зачерствело и не превратилось в камень. Только так он может сохранить человечность и подлинное величие. Недаром в стихотворении больше подчеркнута радость царя, чем радость прощенных им (“Светел сердцем и лицом…”, “И прощенье торжествует, Как победу над врагом”). Часто встречаемая в одах метафора “Петр – земной бог” своеобразно реализуется у Пушкина: царь уподоблен священнику, отпускающему грехи (“Виноватому вину Отпуская, веселится…”). Гром славы, вызванный милостью Петра Первого, оглашает даль:

   И Нева пальбой тяжелой
   Далеко потрясена.

   И в этом стихотворении, как и в “Герое”, Пушкин вновь напоминал царю о необходимости простить декабристов. В стихотворении снова давался урок императору: Петр Первый потому и был чудотворцем-исполином, что умел встать выше мелкой мстительности. От того, как поступит Николай I, – воспримет он урок или проигнорирует его, – зависит представление о личности царя – человечески значительной или ничтожной.
   На следующий год после Болдинской осени (1830) Пушкин с тревогой следил за политическими событиями в мире. К этому времени его политические воззрения вполне сложились, хотя впоследствии подвергались изменениям и уточнениям. С точки зрения Пушкина, человеческое общество – результат непрерывного и закономерного эволюционного исторического развития. Вследствие этого свобода несовместима с революцией. В 1826 г. он писал Вяземскому: “Бунт и революция мне никогда не нравились”. С декабристами он демонстрирует дружескую, а не политическую солидарность. В 1830-е гг. Пушкин – убежденный консерватор, монархист, сторонник империи, великодержавный патриот, совмещающий эти идеи с просвещенным европеизмом, с необходимостью европеизации России, распространения просвещения среди всех, в том числе низших, слоев населения и освобождения крестьян от крепостной зависимости. В области внешней политики эти идеи сводились к принципу невмешательства в дела других государств, так как историческое развитие народа есть внутренний процесс, подчиненный внутренним законам. Это равно касается России и западных стран. Когда в 1830 г. Николай I готов был послать войска в Европу, чтобы подавить революцию во Франции и навести порядок в Бельгии и Голландии, Пушкин резко осудил это намерение. Точно так же Пушкин с негодованием возмутился попыткой Франции вмешаться в русско-польский конфликт 1831 г. Он расценил французскую угрозу как желание взять реванш за поражение в 1812 г. Этот круг идей и настроений выразился в цикле политических стихотворений 1831 г.: “Перед гробницею святой…”, “Клеветникам России”, “Бородинская годовщина”, “Ты просвещением свой разум осветил…”, “Он между нами жил…”.
   Николай I был доволен позицией Пушкина. Западные и русские либералы держались иного мнения. Занятая Пушкиным позиция привела к разрыву его отношений с А. Мицкевичем. Когда в 1834 г. вышел сборник стихотворений польского поэта, и там было напечатано послание “Приятелям москалям”, Пушкин откликнулся неоконченным стихотворением “Он между нами жил…”, в котором осудил стихи, пропитанные “ядом” и “злобой”. Русское общество также “одно время отвернулось”, по свидетельству Герцена, от Пушкина. Взгляды Пушкина осудили и его близкие друзья – Вяземский и А. Тургенев. Возможно, именно Вяземскому адресовано незавершенное убийственно ироническое послание “Ты просвещением свой разум осветил…”, относимое к 1831 г.:

   Ты просвещением свой разум осветил,
   Ты правды чистый свет увидел,
   И нежно чуждые народы возлюбил,
   И мудро свой возненавидел.

   Одобрение Николаем I стихотворения “Клеветникам России” оживило в Пушкине кратковременную надежду на возможность повлиять на правительство с помощью газеты и соединить мощь власти с неподкупностью честной журналистики. Однако эти надежды не сбылись: правительство сочло, что общественные недуги и противоречия опасно обсуждать публично и гораздо спокойное либо не открывать новые органы печати, либо прикрыть старые, если они допустят отступление от официальной точки зрения.
   На протяжении 1830-х годов душевное состояние Пушкина не однажды подвергалось суровым испытаниям. Один и тот же год был наполнен и радостными, и спокойными, и тревожными минутами. Пушкин не чувствовал себя в полной безопасности, и его положение не было устойчивым.
   Так, предположительно, в одном и том же 1833 г. были написаны “Не дай мне, Бог, сойти с ума…” и “Осень”. В одном из них развита тема безумия, а в другом поэт пишет о полноте творческих сил.
   “Не дай мне Бог сойти с ума…” (1833) – одно из самых мрачных и странно иронических стихотворений Пушкина. Оно написано от лица человека, свободу которого угрожают ограничить и уничтожить. Жить в обществе без личной свободы разумному человеку тяжко и невыносимо. Но жить в обществе неразумному человеку невозможно, ибо нет ничего страшнее такого несчастья:

   Не дай мне Бог сойти с ума.
   Нет, легче посох и сума;
   Нет, легче труд и глад.

   Лирический герой допускает, что жить без разума и общества очень даже можно, причем жить полной жизнью, ощущать ее радость и быть счастливым. Однако общество, приняв разум в качестве жертвы на алтарь свободы, свободу как раз и отнимет, и потому отказ от разума бессмыслен: как только я лишусь разума, вот тут-то посадят на цепь и за решетку. Участь человека будет подобна бессмысленному зверьку и клиническим сумасшедшим, которые слышат свои крики, брань смотрителей, визг и звон цепей.
   Лирический герой стоит на распутье и не видит выхода: наделенный разумом, он лишен свободы, но, пожертвовав разумом, он окажется заключенным сумасшедшего дома. Вырваться из общества на волю лирический герой не может. И тогда из двух зол он выбирает первое – с разумом без воли. В итоге размышлений он приходит к тому, с чего начал. Этот круговорот мыслей о своей судьбе вынужденно трагичен. Его не избыть. Все жертвы – напрасны.
   Едва Пушкин пришел к этой мысли, как тотчас же ее и опроверг. Да, круговорот в бытии, в самой жизни есть, но он может быть преодолен созерцанием красоты в природе и творчеством. Для того и существует переживание красоты, для того и существует искусство, чтобы раздвинуть границы мироздания. Но и в повседневном быту, в обычном житейском мире, не замечая того, человек преодолевает трагизм повторений. Именно эти раздумья стали темой стихотворения “Осень”.
   “Осень” (1833). Ни одно время года не вызывало в поэте такого очарования и душевного подъема, как осень.
   Обычно осень в поэзии связана с настроениями грусти. Она вызывает в человеке мысль об убывании жизни, о скором погружении природы в зимний сон. Пушкин, напротив, изображает увядание природы как могучее проявление жизни. При этом в “Осени”, как и в других стихотворениях 1830-х годов, Пушкин сосредоточен на общечеловеческих чувствах универсального душевного опыта.
   “Осень” открывается стихами:

   Октябрь уж наступил – уж роща отряхает
   Последние листы с нагих своих ветвей…

   Здесь в переносном значении употреблен только один глагол – отряхает, но и он привычен для обиходного языка: отряхают пыль с дорожного платья и т. д. Все остальные слова употреблены в прямых значениях: октябрь уж наступил – точное обозначение времени года, последние листы – единственные из оставшихся, нагие ветки – голые. Картина, нарисованная Пушкиным, исключает личное, индивидуальное восприятие и передает всеобщее, универсальное, характерное для человеческого опыта вообще. Точнее можно бы сказать так: личная точка зрения Пушкина здесь тождественна всеобщей, индивидуальное и общее совпадают. Но вот Пушкин в той же “Осени” пишет:

   Унылая пора! Очей очарованье!
   Приятна мне твоя прощальная краса…

   Читая эту строфу, уже никак нельзя сказать, что личное, индивидуальное восприятие и выражение из нее исчезли. Напротив, поэт прямо признается именно в своем лично окрашенном чувстве: “Приятна мне…”. Да и сами восклицания не оставляют сомнений относительно личностного характера переживания. Однако выражение унылая пора вовсе не является только принадлежащим Пушкину. Это выражение – синоним осени, и так ее называют все европейцы от мала до велика. А разве та же осень не вызывает восхищения и разве не всеобщие чувства отражены в восклицании Очей очарованье Значит пушкинское личное восприятие совпадает со всеобщим. Картина природы проникается авторским лиризмом тогда, когда она уже “заражена” лиризмом всеобщим. Или напротив: для Пушкина лирическое то, что лирично для человечества, что лирично для всех. И далее в строфе множатся эти всеобще – “безличные”, принадлежащие всем и никому, индивидуально не маркированные приметы осени: “ветра шум”, “свежее дыханье”, “мглой волнистою покрыты небеса”, “редкий солнца луч”, “первые морозы”, “отдаленные седой зимы угрозы”, причем некоторые выражения, например “седая зима”, чисто народные, уходящие в глубь веков. Речь идет не только о точных, ясных приметах осени, о прямых признаках природы, но и обо всех знакомых, известных и памятных, универсальных и всеобщих.
   Было бы, однако, неверно думать, будто личное, индивидуальное поэтическое чувство природы подавлено в лирике Пушкина всеобщим, общечеловеческим. В строках

   Люблю я пышное природы увяданье,
   В багрец и в золото одетые леса…

   личное и всеобщее, универсальное уравнены, но так, что индивидуальное переживание Пушкина скрыто и проступает после известного интеллектуального напряжения, аналитического усилия.
   Сначала на первом плане оказываются пышное увяданье, багрец и золото. Пышное увяданье – эмоционально переданное объективное состояние осенней природы и ее опять-таки обычное переживание человеком; “багрец” и “золото” – предметные признаки осени, ее характерные красные и золотые цветовые тона. Однако за этими прямыми, объективными и всеобщими признаками и универсальными переживаниями скрыто личное и углубляющее картину пушкинское индивидуальное, личное переживание. Пышное увяданье – это последний расцвет природы на пороге смерти, который ощущается особенно остро, проникнутый светлой печалью, – чувством, преимущественно переживаемым Пушкиным. Багрец и золото – это не только краски увядающей осени, но и цвета царских одежд. Кроме того, багрец – цвет крови, цвет жизни. Пышное увяданье – это величественно-торжественный миг жизни в своей предсмертной красоте и наполняющее душу светлой грустью тихое прощание осени, последний привет жизни перед ее неминуемым изнеможением. Вот это, чисто пушкинское восприятие осени, сдержанное и спрятанное за привычным и обыденным, бесконечно их углубляет и возвышает, превращая во всеобщее и универсальное. Однако личное, индивидуальное восприятие не спорит, не конфликтует ни с обыденным и привычным, ни со всеобщим и универсальным. Они выступают для индивидуального выражения источником и целью. Личное восприятие и выражение возникают на фундаменте обычного и всеобщего, лирика вырастает как переживание эпической картины жизни, а эпическая картина жизни выступает проникнутой лирическим чувством.
   Индивидуально-пушкинское восприятие и переживание осени переданы всем содержанием стихотворения. Мысль его строится на парадоксе: хотя все люди отдельно почти одинаково воспринимают времена года, весь человеческий мир противостоит состоянию природы. Неподвижная зима длится долго (“полгода снег да снег”, “стоячие” реки), но люди не горюют и не предаются унынию и тоске:

   Как весело, обув железом острым ноги,
   Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!
   А зимних праздников блестящие тревоги ..

   Летом людям “жаль зимы старухи”, и они “творят” ей “поминки” “мороженым и льдом”. Осенью природа засыпает, жизнь ее на исходе. “Дни поздней осени бранят обыкновенно”, но люди полны энергии. Всюду фиксируется противоположность действий (“лай собак” – “уснувшие дубравы”) и эмоциональных оценок (“унылая пора” – “очей очарованье”).
   Это противостояние мира природы и мира человека особенно ярко проявляется в личном бытии Пушкина. Он отдает себе отчет в том, что следует не мнению людей, а их реальному поведению: наперекор увядающей осенью природе они полны жизни. И боренье человека с круговоротом природной жизни доставляет ему радость, утверждает величие человека. Эту мысль проясняет сравнение осени с чахоточной девой: больная уже осуждена на смерть, но она еще не знает об этом; она цветет (“Играет на лице еще багровый цвет”), улыбается, а жизнь идет на убыль тихо, смиренно, “без ропота, без гнева”. Осень подобна чахоточной деве: в ней тоже жизнь расцветает в преддверии смерти, великолепное цветение сопровождает угасание. И это, как ни странно, рождает в поэте прилив физических и творческих сил:

   И с каждой осенью я расцветаю вновь;
   Здоровью моему полезен русский холод…

   Поэт, как и всякий человек, вовлечен в круговорот природы, но жизнью и творчеством он преодолевает ее необратимый ход: природа умирает, а в поэте побеждает и торжествует жизнь, ликует душа и пробуждается творчество.
   Процесс собственного творчества Пушкин передал с исключительной правдивостью. Для Пушкина акт творчества, начиная с отрешения от мирового круговорота, с полной отдачи себя во власть воображения и кончая моментом, когда “стихи свободно отекут”, – в высшей степени радостен. Заключительное сравнение вдохновения с кораблем, рассекающим волны, глубоко символично: последний, прерванный стих обнажает устремленность в будущее, которую останавливает трагический вопрос о выборе пути: “Плывет. Куда ж нам плыть ”.
   В 1830-е годы Пушкина по-прежнему волнуют мотивы бури, покоя и счастья. За границами дома, семейного очага он уже отчаивается найти жизненное и творческое удовлетворение. В это время давно наметившийся разрыв с обществом стал фактом. Отношения с правительством не улучшились, и, начиная с 1834 г. Пушкин, по его собственным словам, переходит в глухую и молчаливую оппозицию. Он не поднимает мятежа против реальности, которая его окружает и которую он не приемлет, а стремится избегнуть ее и впрямую не встречаться с ней, хотя его к этому усиленно принуждают. Поэт хочет уединиться в деревне, обрести душевный покой в семье. Этому посвящено одно из самых интимных признаний, обращенных к жене: “Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…”.
   “Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…” (1834). Эта элегия, написанная в форме реплики, адресованной собеседнице в устном разговоре, содержит итог ранее прожитой жизни с ее надеждами, иллюзиями, бурными желаниями, свершенными и не свершенными планами. Комментарием к стихотворению служит запись Пушкина, поясняющая авторскую мысль:
   “Юность не имеет нужды в at home, зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен, кто находит подругу – тогда удались он домой.
   О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги: труды поэтические – семья, любовь etc. – религия, смерть”.
   Итог жизни для человека, который искал счастья, душевного успокоения и творческого уединения вне себя – в обществе, в свете, – безрадостен. Он передан формулой “На свете счастья нет, но есть покой и воля”. Из трех обещанных при рождении и вступлении человека в свет ценностей одна не осуществима вообще, а две другие могут быть, верит поэт, осуществимы, если от общества убежать и поселиться в родном гнезде. Пушкин надеется, что, удалившись в деревню вместе с “подругой”, он еще обретет покой и волю.
   Первые четыре стиха написаны в форме устной речи с характерными недоговоренностями, умолчаниями, рассчитанными на взаимное понимание. Стиль и интонация создаются простыми и даже прозаическими оборотами устной речи: “покоя сердце просит”, “летят за днями дни”, “каждый час уносит”, “а мы с тобой вдвоем Предполагаем жить”, “И глядь – как раз – умрем”. Герой знает, что он не может спастись от времени нигде, даже в том пространстве, куда он собирается убежать. Но и пространство, в котором он жил, не принесло ему ни счастья, ни покоя, ни воли. В новом пространстве – “обители дальной” – время столь же неумолимо, зато оно наполнено высоким содержанием.
   Следующие четыре стиха написаны поэтому в торжественном, традиционно-книжном поэтическом стиле с афористической сентенцией, архаическим оборотом и перифразами:

   На свете счастья нет, но есть покой и воля.
   Давно завидная мечтается мне доля —
   Давно, усталый раб, замыслил я побег
   В обитель дальную трудов и чистых нег.

   Семейные радости, душевный покой, личная свобода и творческое вдохновение – вот истинные ценности, о которых теперь мечтает Пушкин.
   Между тем авторитет поэта в читательских кругах поколеблен. Пушкин давно уже опередил литературные вкусы своих читателей, оставшиеся, в основном, романтическими. Чувствуя охлаждение к своему творчеству, он с досадой и понятной обидой пенял своим бывшим поклонникам, не желавшим довериться поэту и увлекаемым иными кумирами. Эта тема, выдвинутая романтиками, решается Пушкиным не в отвлеченно, а в конкретно-историческом ключе и, как всегда, получает широкий и глубокий смысл. Ей посвящено одно из самых крупных стихотворений 1835-х годов “Полководец”.
   “Полководец” (1835). Речь в стихотворении идет о выдающемся полководце начала XIX в. М.Б. Барклае де Толли, предшественнике М.И. Кутузова на посту главнокомандующего армией в Отечественную войну 1812 г. Герой стихотворения для разрешения темы “выдающаяся личность – народ, толпа, общество” в их взаимных отношениях выбран исключительно точно. Во-первых, тема сразу получает широкое значение и не ограничивается романтическим противопоставлением поэта и толпы. Во-вторых, заслуги Барклая действительно были забыты толпой, не понявшей великих замыслов полководца. В-третьих, не отвергая и не умаляя заслуг Кутузова, Пушкин благородно воздавал честь его предшественнику, которому не удалось воплотить свой замысел.
   Пушкин начинает стихотворение с картины военной галереи Зимнего дворца. Галерея хранит память обо всех военачальниках 1812 г. Одни из них умерли, другие одряхлели, но из истории никто не исчез и не предан забвению. Взгляд поэта касается прошлого, которое живо в настоящем, причем прошлое окрашено личными воспоминаниями: Пушкин видит “знакомые… образы”. Взор поэта останавливается и сосредоточивается на портрете Барклая, написанного художником Д. Доу:

   Он писан во весь рост. Чело, как череп голый,
   Высоко лоснится, и, мнится, залегла
   Там грусть великая. Кругом – густая мгла;
   За ним – военный стан. Спокойный и угрюмый,
   Он, кажется, глядит с презрительною думой.

   Пушкин подчеркнул в своем описании несколько важных штрихов: ум, величие Барклая, его неколебимое спокойствие, одиночество, дистанцию между ним и воинством. Это отразилось на внутреннем состоянии Барклая, переданном двумя сопряженными чувствами – “грустью великой” и “презрительной думой”. Барклай скорбит о том, что его замыслы не поняты народом, и одновременно презирает тех, кто видит в нем несостоявшегося избранника. Таков Барклай в изображении художника. Но правильна ли трактовка художника Этому посвящены поэтические размышления Пушкина. Поэт сразу же приближает полководца к читателю: раньше о нем говорилось отрешенно – “он”, теперь поэт словно разговаривает с ним, называя его “ты” и одновременно размышляет о его судьбе. Мысль художника, нарисовавшего портрет, подтверждается:

   О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой:
   Всё в жертву ты принес земле тебе чужой.…

   Художник верно передал внутренний мир Барклая. Но живой облик дает новые детали и углубляет представление о военачальнике.
   Судьба Барклая – быть рыцарски верным чужой земле и принести себя в жертву ей; быть избранником, непонятым народом из предрассудка; нести крест фельдмаршала, таинственно спасавшего народ, который, не зная этого, порицал и травил своего спасителя; сохранять внутренне спокойствие убежденного в своей правоте стратега, вынужденного отдать власть, замысел и, будучи обреченным на одиночество, искать смерти. Образ Барклая в двух его ипостасях – портрете, нарисованном Доу, и живом облике, переданном поэтом, – помещен в центре стихотворения и занимает его основную часть, тема которой – трагическая судьба выдающейся личности в ее отношении к обществу и отношение народа, толпы, черни к выдающейся личности.
   Нет сомнения, что судьба Барклая оказалась близкой судьбе самого Пушкина. Стихотворение несло глубоко личный смысл. С его идеями и образами будут созвучны и знаменитые строки о хвале и хуле, и образ “пиита” в стихотворении “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…”.
   “Туча” (1835). Столь же личным содержанием, получающим философское обобщение, обладает и это стихотворение, которое можно рассматривать в нескольких планах: и как зарисовку природы, и как отклик на десятилетие восстания декабристов, и как философское размышление. Если в стихотворении “Полководец” Пушкин был взволнован мыслью о неоцененности великого человека его современниками, то в стихотворении “Туча” он задумывается над тем, что неумолимый ход времени вытесняет и гонит еще не умершее прошлое, принуждая его уступить место настоящему и грядущему.
   Центральное четверостишие посвящено прошлому, когда туча была могучей, царила в природе, повелевая и небом, и землей. Но в природе (и в обществе) все меняется, ничто не остается неизменным. Наступили новые времена, и туча – только досадное пятно на чистом и ярком солнечном небе. Новое время беспощадно “гонит” ее, говоря при этом жестокие слова и не помня прежнего величия.
   Если рассматривать стихотворение “Туча” с философской точки зрения, то оно посвящено, с одной стороны, вечному закону изменения, господствующему в природе и во всем бытии. Этот закон, с точки зрения Пушкина, благ и справедлив: он символизирует вечное движение, вечное изменение – условие неиссякаемости, неисчерпаемости жизни. Но, с другой стороны, он грустен, ибо само прошлое и то ценное, что было в нем, уходит, и в прошлом уже нет нужды. Выполнившее свою миссию, оно должно считаться с тем, что наступили новые времена, в которых ему нет места. Этот закон объемлет все сферы жизни, он универсален, следовательно, в орбиту его действия попадает и поэт.
   В этом случае в стихотворении тайно присутствует и усматривается серьезный личный смысл: недавно бывший кумиром общества, властителем дум поколения, поэт ныне должен сойти с жизненной и литературной сцены и уступить площадку другим кумирам. Всеобщий закон обновления жизни торжествует всюду, но и прощание, разлука с прошлым, с его ценностями и достижениями не выступают только частным чувством и переживанием, а тоже являются всеобщими, универсальными, свойственными всем. Так уравниваются в своем значении и гармонически примиряются печаль частного человека и его же победительная, неискоренимая вера в жизнь.
   Этими размышлениями о себе и времени наполнено и стихотворение “…Вновь я посетил…”.
   “…Вновь я посетил…” (1835). Если в стихотворении “Туча” прошлое, настоящее и будущее разведены и даже противопоставлены, то в стихотворении “…Вновь я посетил…” они объединены. Стихотворение вообще отличается своим жизнеутверждающим тоном, спокойным, уверенным ритмом, которые перекрывают возникающие грустные ноты воспоминаний и предчувствий.
   В начале стихотворения Пушкин перечисляет памятные места своего Михайловского изгнания (“Вот опальный домик…”, “Вот холм лесистый…”). Всюду он видит следы неумолимого бега времени:

   Уж десять лет ушло с тех пор – и много
   Переменилось в жизни для меня,
   И сам, покорный общему закону,
   Переменился я…

   Пушкин чувствует мудрость “общего закона” – вечного обновления и торжества жизни. Поэту радостно думать о том, что он неотделим от природы. Элегически окрашенные воспоминания постепенно уступают место бодрым интонациям. Печаль, пронизывая воспоминания о прошлом, становится светлой и даже радостной. Вот поэт узнает три сосны (“Знакомым шумом шорох их вершин Меня приветствовал”), около корней которых “Теперь младая роща разрослась…”.
   Ему становится тепло, и он доверчиво смотрит в будущее:

   Здравствуй, племя
   Младое, незнакомое! …

   Пушкин написал стихотворение белым стихом, выдержав ямбический размер и мелодию поэтической речи. Его раздумье сохранило естественность разговорной интонации, искренность. Поэт исключил литературную условность, что подчеркивалось отсутствием рифм во внутреннем монологе. В стихотворении снова выразились заветные мысли и чувства Пушкина о неистощимых силах жизни, о согласии человека с законами природы.
   В лирике Пушкина 1830-х годов человек прочно включен в жизнь предшествующих и грядущих поколений, в историческое и природное бытие. Жизнеутверждающий смысл пушкинской поэтической философии держится на том, что неизбежная смерть не означает полного уничтожения. Однажды приобщившись к общему потоку жизни, человек продолжает оставаться в нем. В финальных строках стихотворения “приветный шум” сосен и память внука спасают человека от забвения, радостно соединяя прошлое, настоящее и будущее. Значит, закон природы – не смерть и бесследное исчезновение, а неиссякаемая и постоянно обновляемая жизнь, хранящая память о прошлом и передающая ее новым поколениям.
   В этом жизнеутверждающем отношении к миру Пушкина укрепляла и могучая власть двух природных стихий – любви и красоты, тоже не уничтожимых и никогда не исчезающих.
   В 1830-е годы Пушкин вновь и вновь обращается к этим стихиям, не в силах противиться им и смиряя свои страсти. Теперь он даже удивляется тому, что они по-прежнему оказывают на него исключительно сильное влияние. К таким стихотворениям относятся “Красавица”, “К***” (“Нет, нет, не смею я, не должен, не могу…”), “Когда б не смутное влеченье…”, “Я думал, сердце позабыло…”, “Художнику”, “Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…”. При чтении этих стихотворений сразу становится ясной огромная разница между разработкой мотивов любви и красоты в лирике после Болдинской осени по сравнению с предшествующей. Так, красота всегда соединялась в лирике поэта с любовью. Теперь прочная связь этих стихий распалась.
   В стихотворении “Красавица” предмет лирического переживания – красота женщины, приобретающая самодовлеющее значение. Здесь красота не сопряжена с чувством любви, как обычно в стихотворениях Пушкина, а разъединена с ней. Женщина настолько прекрасна, что, кажется, будто она неземное создание:

   Все в ней гармония, все диво,
   Все выше мира и страстей…

   Красота столь совершенна, что ее сиянье затмевает все вокруг, поднимая “героя” – отстраненного носителя речи – ввысь, ломая устоявшиеся представления и нормы жизни, заставляя в новом свете воспринять земной мир с его страстями. Сияющий ореол, окружающий женщину, рисуется “герою” святым нимбом, а ее красота предстает в виде “чистой идеи” и мыслится высшей и вечной духовной ценностью, как бы отлетевшей от личности и независимой от нее. Пред олицетворенной “святыней красоты” меркнет и земная любовь, и “сокровенное мечтанье”. Красавица словно снизошла с небес и явила собой на земле непостижимую и недоступную небесную гармонию, прямо и непосредственно смыкая смертного с бессмертным.
   Эту способность всякий раз испытывать на себе и переживать “мощную власть красоты” Пушкин запечатлел в стихотворении “Я думал, сердце позабыло…”. Сила и обаяние красоты – знаки душевной и духовной жизни. Бесчувствие к красоте – признак угасания души. Однако всякий раз при встрече с красотой душа вновь оживает, мгновенно и неотразимо вспыхивает и трепещет, принося те переживания, которые, казалось, навсегда ушли:

   Я думал, сердце позабыло
   Способность легкую страдать,
   Я говорил: тому, что было,
   Уж не бывать, уж не бывать!
   Прошли восторги, и печали!
   И легковерные мечты…
   Но вот опять затрепетали
   Пред мощной властью красоты.

   При этом, как всегда у Пушкина, оживает не одна лишь эстетическая способность – вся личность, все ее сущностные силы воскресают и возрождаются к душевной деятельности. Явление красоты настолько остро переживается, что рождает страдание. Она сопряжена не с одними лишь восторгами, но и с печалью. Стихотворение (по жанру – романс) построено так, что после первых шести строк наступает слом, и их содержание опровергается в афористических двух последних стихах.
   Та же сдержанность в выражении самых интимных желаний характерна для стихотворений “Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…”, “К ***”(“Нет, нет, не должен я, не смею, не могу…”). В первом из них чувственно откровенной, исступленной, пламенной страсти “вакханки молодой” противопоставлена стыдливость “смиренницы”, побеждаемой долгими “моленьями” и “восторгами” влюбленного мужчины. Стихотворение отличают целомудренность, искренность, естественность и гармоничность в передаче любовных чувств и желаний. Второе стихотворение построено на добровольном запрете безумств любви:

   Нет, нет, не должен я, не смею, не могу
   Волнениям любви безумно предаваться;
   Спокойствие мое я строго берегу
   И сердце не даю пылать и забываться…

   “Герой” верен данному (подразумеваемому) супружескому обету, но очарование “младым, чистым, небесным созданьем” столь велико, что он невольно любуется им, задумывается о правоте или неправоте сердца. Но разве не позволительно ему платонически и наивно мечтать, оставаясь бескорыстным, непорочным и желая семейного счастья минутной незнакомке, – всего того, что разделяемо им:

   Благословлять ее на радость и на счастье,
   И сердцем ей желать все блага жизни сей…

   Ныне, признает “герой” в мадригале “Когда б не смутное влеченье…”, самозабвенное чувство любви по-прежнему тревожит его (“Я здесь остался б – наслажденье Вкушать в неведомой тиши…”) и уносит от мира. Оно по-прежнему поглощает всего человека (“Забыл бы всех желаний трепет, Мечтою б целый мир назвал…”), причем объект увлечения передан всего двумя штрихами:

   И все бы слушал этот лепет,
   Все б эти ножки целовал…

   Но тонкая эротика, передающая искус любовного наслажденья, уже подчинена другой, более властной страсти – вечному поиску высшей духовности (ср.: “Духовной жаждою томим…”), которая своей неодолимостью и обещанием неведомого приводит в смятение:

   Когда б не смутное влеченье
   Чего-то жаждущей души…

   В эти годы Пушкин не забывал и другие постоянные для него темы, в частности тему лицейской годовщины. Он вспомнил лицейский день в 1831 (“Чем чаще празднует Лицей…”) и в 1836 (“Была пора: наш праздник молодой…”) годах. В 1836 г. в стихотворении “Художнику” Пушкин упомянул лицейского друга Дельвига. Возможно, тайным желанием поэта, посетившего мастерскую скульптора Б.И. Орловского, было побудить его изваять портрет Дельвига. В соответствии с духом дельвиговской поэзии (знаменитые идиллии из античного мира) Пушкин перечисляет фигуры античных богов и богинь, а затем, исполненный “веселья” от увиденной красоты, переходит к грустной теме —

   … Но меж тем в толпе молчаливых кумиров —
   Грустен гуляю: со мной доброго Дельвига нет…

   Праздники лицейских годовщин теперь, после уже многих кончин, становятся все мрачнее. Особенно грустным было стихотворение “Чем чаще празднует Лицей…”, потому что в том же году был похоронен Дельвиг. На отпевании Дельвига Пушкин думал о своей судьбе:

   И мнится, очередь за мной,
   Зовет меня мой Дельвиг милый…

   Но Пушкин кончает послание не на грустной, а на мужественной ноте:

   Тесней, о милые друзья,
   Тесней наш верный круг составим…

   Другое стихотворение, посвященное лицейской годовщине, – “Была пора: наш праздник молодой…” подхватывает этот мужественный тон. Им проникнуты все планы стихотворения – личный, исторический, политический и философский, образующие, сливаясь, гармоничное целое. Это происходит вследствие того, что элегическое воспоминание окрашивается не романтической тоской по прошлому, а жившей в нем перспективой уже свершившегося настоящего. Объединяющим принципом служит властное понуждение к воспоминанию: “Припомните…”, “Вы помните…”. Сначала в стихотворении противопоставлены прошлое и настоящее. Им отведены первые две строфы. Стилистически первая строфа выдержана в духе лицейской лирики (“праздник… сиял, шумел и розами венчался”). Вторая строфа написана в ином стиле, связанном с “прозаическими” установками 1830-х годов (приходом лет, перебесился, присмирел, утих, остепенился). Здесь преобладают слова, употребленные в прямом, а не в переносном, эмоционально-риторическом или метафорическом значениях. Вместе с тем слова и выражения полны новыми оттенками значений. Так, слово “просторнее” с его положительной семантикой неожиданно заставляет ощутить заложенное в нем отрицательное содержание: она контрастна строке первой строфы “И тесною сидели мы толпой…”. Простор вместо тесноты означает, что ряды лицеистов поредели, что многих уже нет на свете. Антитезой счастливой, веселой, беспечной юности, верящей надеждам, становится тихое, скромное, грустное собрание зрелых людей.
   Печаль не столько пронизывает воспоминание о молодости, сколько окрашивает переживание настоящего, в котором надежды прошлого не сбылись. Однако следующая, переломная, строфа опровергает это представление: Пушкин утверждает, что надежды юности и самая жизнь лицеистов не были напрасными, и потому элегические поминки по прошлому и по настоящему несостоятельны. Поэт возвращается к своей любимой мысли о вечном движении истории, о вечном ходе времени, о вечной изменяемости жизни. Здесь возникает представление о стихийно-иррациональной природе (“Игралища таинственной игры”) революций, войн и личных честолюбий, требующих человеческих жертв на алтарь истории. Лицеисты не были выключены из исторического потока, а являлись живыми и заинтересованными участниками исторического действа, о чем говорится в кульминационной четвертой строфе. Они приобщились к истории человечества в ее культурных событиях и политических вехах (основание Лицея, его открытие, речь Куницына, появление на сцене истории Наполеона Бонапарта, гроза двенадцатого года, пожар Москвы, пленение Парижа, триумфальное возвращение Александра I, кончина императора, изгнание, забвение и смерть Наполеона, вступление на престол Николая I и “новы тучи”). Вместе с тем усилия и жертвы народов не были напрасными и бессмысленными. Исторический опыт не проходит бесследно. Он изменяет человечество, и в конечном итоге торжествует добро, как это было в эпоху наполеоновских войн, которая закончилась крахом властелина полумира. Это не отменяет новых грозных испытаний, в которые включатся новые поколения. От них история также потребует очистительных или иных жертв. Таким образом, тема хода истории становится одной из сквозных лирических тем Пушкина.
   Другой, не менее важной темой выступает тема дома, идеала домашних радостей и семейного покоя. Она проникает даже в сатиру. В 1835 г. Пушкин написал едкое стихотворение “На выздоровление Лукулла. Подражание латинскому” , направленное против С.С. Уварова, главы цензурного комитета, делавшего положение Пушкина невыносимым, бывшего арзамасца. Стихотворению придан “римский колорит”: оно имеет подзаголовок “С латинского”, а граф Шереметев назван Лукуллом, прославившимся богатством и роскошью устраиваемых им пиров. Эти признаки не являются формальными: стихотворение действительно написано в духе горацианской сатиры – оно адресовано конкретному лицу, выдержано в интимно-личном тоне и дидактично, поскольку в нем осуждаются человеческие пороки – стяжательство, корыстолюбие и алчность. Вместе с тем в нем содержится весьма прозрачный намек на носителя пороков, которого легко узнать. Издеваясь над нравами “наследника”, который “знобим стяжанья лихорадкой”, Пушкин дает выздоровевшему Лукуллу совет:

   Так жизнь тебе возвращена
   Со всею прелестью своею;
   Смотри: бесценный дар она;
   Умей же пользоваться ею…

   Эта дидактическая концовка – также следствие горацианской манеры: в лирике Горация идеал родных пенатов, наслаждение красотой и искусством, духовно наполненная жизнь противопоставлялись ложным и суетным стремлением к внешнему и шумному успеху. С этим отвлеченным представлением о счастье смыкается конкретное пушкинское желание удалиться от светской суеты, от двора в родное деревенское гнездо и посвятить себя семье и творческому труду, о чем поэт не однажды писал в других стихотворениях. Тем самым сатира поддержана изнутри глубоким лирическим подтекстом. Эта особенность позднего Пушкина распространяется и на другие темы и жанры, в том числе на переводы и переложения. Здесь заимствуемый материал также получает интимно-лирическое освещение. Примером этого служит стихотворение “Когда владыка ассирийский…” .
   Перелагая главы ветхозаветной книги Юдифь, Пушкин заметно отступил от подлинника: в первое вводное четверостишие он вместил “три событийно насыщенные главы книги Юдифь”, во втором четверостишии отошел от оригинала и дал собственную характеристику народа Израиля, сила которого заключена в религиозном стоицизме и смирении перед Промыслом (в этом также проявилась мысль, характерная для позднего Пушкина).
   Центральная идея стихотворения – противостояние власти светской, мирской и власти духовной, царства кесаря и царства духа. Эта коллизия, разрешаемая в пользу власти и царства духа, характерна для общего мироощущения позднего Пушкина, что обусловило лирическую трактовку религиозно-исторической и эпико-героической библейской темы. В том же лирическом ключе библейские и иные сюжеты развертываются в лирике Пушкина 1836 г., в стихотворениях, либо входящих в каменноостровский цикл, либо примыкающих к нему. Это особенное значение библейской темы, связанной с победой крепкой веры, нравственной чистоты и могучего духа над мирской властью и царством кесаря, подчеркнул Вл. Соловьев, который увидел в образе Ветилуи “воплощение духовной основы пушкинской поэзии” (“Ветилуя-то в этой поэзии перевешивает”).
   В 1830-х годах Пушкин задумал и написал несколько программных стихотворений, в основу которых положено раздумье про себя и для себя, представляющее собой выхваченный из потока мыслей и переживаний внутренний лирический монолог. Сходство таких стихотворений обнаруживается в том, что они посвящены общечеловеческим темам, включают общечеловеческие символы религиозного и иного характера и во многих из них размышление прервано, хотя стихотворения закончены и мысль в них завершена. В их число входят, например, “…Вновь я посетил…”, “Когда за городом, задумчив, я брожу…”, “Мирская власть”, “Из Пиндемонти”, “Отцы пустынники и жены непорочны…”. Сюда же относятся стихотворения “Странник”, “Подражание итальянскому”, “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…”, незавершенный отрывок “Напрасно я бегу к сионским берегам…”. Некоторые из перечисленных стихотворений входили в каменноостровский цикл (наименование получил от Каменного острова, где Пушкин жил на даче и где было написано большинство стихотворений, исключая “Странника”).
   Каменноостровский цикл (1836). Так как все стихотворения, кроме “Странника”, написаны в 1836 г. и в одном месте, то естественна общность положенных в их основу поэтических принципов. Все стихотворения представляют собой новый этап в лирическом творчестве Пушкина, характеризующийся тем, что религиозный символизм наполняется личным содержанием, и, напротив, личное содержание понимается в свете религиозных идей и образов. В результате этого между стихотворениями прослеживается глубокая внутренняя связь – их темы, идеи, образы, символы пересекаются, их мотивы перекликаются и взаимно обогащают друг друга.
   Так, тема греха, его искупления и спасения решается в стихотворениях “Странник”, “Напрасно я бежал к сионским высотам…”, “Отцы пустынники и жены непорочны…”, “Подражание итальянскому”. Противопоставление мирской власти и власти духовной стало темой стихотворений “Мирская власть”, “Из Пиндемонти” и “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…”. Тема духовной жажды пронизывает стихотворения “Странник” и “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…”. Наконец, тема общечеловеческого и личного исторического бессмертия составляет предмет размышлений в стихотворениях “Когда за городом, задумчив, я брожу…” и “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…”.
   “Странник” (1835). В этом стихотворении Пушкина привлек всегда звучавший в его лирике (“Пророк”) и особенно обострившийся в последние годы мотив духовной жажды как определяющей поведение человека, его внутренние искания и жизненный путь. Сходную тему Пушкин нашел у английского писателя Джона Беньяна в его знаменитой книге “Путь паломника”. Он переложил только начало книги, где рассказывается о человеке, который под влиянием поразившей его мысли о греховности человеческого бытия бежит из дома.
   Центральная идея стихотворения – идея духовно-религиозного кризиса, разрешение которого состоит в уходе от греховной жизни и вступлении на духовный путь, обеспечивающий обретение истинного смысла бытия. На этой почве в воображении странника возникают апокалиптические мотивы. Они связаны с представлением об общем грехе всего человечества и о личном грехе – страдании уязвленной совести. У Пушкина преобладает мысль о личном грехе, сознание которого выступает прозрением, внушенным свыше.
   Принципиально важно, что духовная жажда сопряжена, во-первых, с неизбежным разрывом с прежним окружением, с бегством, с вынужденным одиночеством и с изгнанием; во-вторых, она требует помощи свыше, ибо одинокий и находящийся в состоянии душевного кризиса человек боится смерти, “суда загробного” и сам не может найти истинный путь духовного возрождения, спасения, не в силах преодолеть свой “жребий злобный”. Внутренний голос подсказывает страннику, что он должен бежать, но окончательное решение он принимает после встречи с юношей, читающим книгу (Евангелие). Юноша, “даль указуя перстом”, открыл некий (священный) свет, источник которого неизъясним. Благодаря “помощнику”, “прозрел” и странник:

   Я оком стал глядеть болезненно отверстым,
   Как от бельма врачом избавленный слепец.
   “Я вижу некий свет”, – сказал я наконец.

   После напутствия юноши, который укрепил веру и волю странника, ничто не может уклонить его от избранного, вновь обретенного жизненно-духовного пути. Душевный кризис разрешился, и странник устремился к “тесным вратам” спасенья. Духовное содержание жизни, таким образом, мыслится истинным путем человека и человечества. И в этом заключен высший сакральный смысл.
   “Подражание итальянскому” (1836). В этом стихотворении также развернута тема греха. Оно представляет собой вольное подражание сонету об Иуде итальянского поэта Фр. Джанни, переведенному на французский язык Антони Дешаном.
   Стилистические особенности стихотворения объясняются задачей воссоздания библейского сюжета. Пушкин стремился к архаизации поэтического словесного состава, употребляя библейские метафорические образы (“гортань геенны гладной”), неполногласные формы (“древа”, “гладной”), стяжения (“дхнул”) и славянизмы (“лобзанием”). Вместе с тем история рассказана иронически: она ассоциируется с другим сюжетом – о воскресении Христа. Как и Христос, Иуда оживает, но с помощью дьявола.
   По мысли Пушкина, грех всегда рано или поздно наказывается, потому что в мире существует нравственное равновесие. Будучи нарушенным, оно всякий раз восстанавливается, причем моральное возмездие часто возвращается к грешнику тем же способом. Нравственная гармония – столь же непреложный закон бытия, лежащий в его фундаменте, как и гармония эстетическая.
   Для того чтобы преодолеть грех в себе и встать на путь религиозно-духовного спасения, нужно укрепить веру и силу духа. Сам человек ввиду слабости не способен победить грех и потому ему нужна помощь Бога, который посылает жаждущему истины ангела, апостола или молитву, сочиненную святым. Среди глубоких лирических признаний, связанных с темой греха, обретением нравственной стойкости и стремлением к очищению совести стало переложение молитвы св. Ефрема Сирина.
   “Отцы пустынники и девы непорочны…” (1836). Стихотворение предназначалось для каменноостровского религиозно-философского цикла и было написано в день церковной памяти жены-мироносицы св. Марии Магдалины. Текст композиционно делится на две части – авторское лирическое рассуждение о вдохновляющей молитве и переложение молитвы св. Ефрема Сирина.
   Пушкин сначала пишет о своем отношении к молитве и о том идеале, который вдохновлял “отцов пустынников и жен непорочных”:

   Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
   Чтоб укреплять его средь дольных бурь и битв…

   Поэт следует той же традиции: высокие устремления часто подвергаются нападкам и кажутся неисполнимыми “средь дольних бурь и битв”; чтобы этого не случилось, чтобы не поступиться идеалами и не предать их, надо укреплять “сердце”, дух, нравственные чувства:

   Всех чаще мне она приходит на уста
   И падшего крепит неведомою силой…

   Сила, заключенная в молитве, неземная, неизъяснимая, пришедшая свыше, но получившая материальное выражение в словах, звуках и наделенная мощью, укрепляющей дух.
   Далее Пушкин перелагает текст молитвы. Она насчитывает семь стихов, и поэт, переводя ее на русский язык, не отступает от канона, от принятого традицией устойчивого порядка. Единственное отступление – о “любоначалии”, т. е. о мирской власти: в тексте молитвы нет относящегося к “любоначалию” эпитета “змеи сокрытой сей”, мотива, связанного с дьявольским наущением. Пушкин ополчился здесь против досаждавшей ему власти, погрязшей в грехах.
   Переводя молитву, Пушкин выделил общечеловеческий смысл и придал ей личный. Совесть его требовала прощения, разрешения от грехов путем самовоспитания с непременной помощью Бога. Пушкинская этика включала христианское сознание греховности и идею гармонии добра и красоты, которую всей своей жизнью и всем своим творчеством утверждал поэт.
   При переводе перед Пушкиным встали значительные стилистические проблемы. В частности, русская поэтическая культура начала XIX в. не была нерасторжимо связана с религиозным контекстом, и поэтическое словоупотребление отличалось от словоупотребления в религиозных, церковнославянских текстах. Например, слово праздный в поэзии было окрашено сугубо положительно и сочеталось обычно с эпитетами веселая, беспечная, счастливая, тогда как в религиозных текстах оно несовместимо с проповедуемой идеей аскетизма и окрашено отрицательно: “Дух праздности унылой…”. Праздность неотделима от уныния. Пушкин блистательно вышел из затруднений и сумел слить религиозное содержание с традиционно поэтическим, характерным для светской культуры. То же характерно и для стихотворения “Из Пиндемонти”. В строке “Дивясь божественным природы красотам…” совмещено представление о божественном происхождении природы и высшая степень ее совершенства для культурного человека. При этом Пушкин передал боговдохновенность прекрасной природы в глазах религиозно настроенного человека, сакральность и восторженное приятие совершенных красот природы лирическим героем-поэтом.
   “Мирская власть” (1836). С темой греха, его преодоления и духовной стойкости человека связано противостояние мирской власти и власти духа, царства кесаря и царства духа.
   Поводом к написанию стихотворения “Мирская власть” послужил следующий факт: в Страстную пятницу в Казанском соборе Санкт-Петербурге у плащаницы ставили часовых. Пушкин счел это кощунством. Земная власть превышает свои слабые силы, вмешиваясь в обряд таинства, которое ей недоступно. Наблюдая за ненужным вмешательством, поэт испытывает горечь и недоумение, доходящее до сарказма, потому что высокое содержание священного действа опошлено и его божественный смысл принижен.
   Мирская власть обвиняется не только в кощунственном искажении смысла религиозного обряда, но и в том, что она отказывает “простому народу” в причастности к духовному содержанию общечеловеческой жизни и вместо социального и духовного мира сеет раздор между “господами” и “простым народом”, т. е. поступает не в духе Священного Писания, а наперекор ему, извращая учение Спасителя. Эта коренная противоположность между властью мирской и властью духовной, властью ложной и властью истинной отчетливо выражена и в других стихотворениях Пушкина 1830-х годов.
   “Из Пиндемонти” (1836). На этом философско-религиозном фоне отчетливо проступает собственная позиция Пушкина в его отношении к мирской и духовной власти. В стихотворении “Из Пиндемонти” (заголовок фиктивен) поэт отрицает систему социальных ролей и политических институтов всех существующих в его время режимов, в которых так или иначе закреплена зависимость человека от общества, от государства.
   Раньше Пушкину было не безразлично, от кого зависеть – от царя (самодержавие) или от народа (парламентская республика), как не равнодушен он был относительно цензуры и хотел решать важные государственные дела, желая быть приближенным к престолу в качестве бескорыстного советчика и наперсника государя. Теперь все изменилось: Пушкин пришел к выводу, что ценности, выработанные мирской властью в разных странах и свойственные разным формам правления, одинаково чужды коренным интересам человека. Теперь Пушкин считает, что отсутствие политической и социальной свободы – меньшее зло, чем отсутствие свободы личной. В этом сказалось глубокое разочарование итогами послереволюционной эпохи и историческим развитием современной поэту России. Мирская власть всюду и везде попирает права личности и в сущности своей античеловечна, антигуманна, направлена на подавление духовных устремлений личности. Пушкин вскрывает главное противоречие – не между системами правления, а между мирской властью и человеком, земной властью и личностью. Приемлема лишь такая власть, которая положит принцип человечности, принцип гуманности в основу идеи государства и в основу политики. Не человек ради государства, а государство ради человека. В основе политики должны лежать сущностные интересы личности (человек – цель политики).
   В соответствии с этой “программой” выстраиваются истинные гуманистические ценности и называются подлинные права личности: свобода мыслей и переживаний, независимость суждений, бескорыстие и презрение к искательству чинов и наград, возможность вольного странствования, беспрепятственного общения с природой и наслаждение искусством. Главное во всей “программе” – полная личная независимость и полная духовная свобода, наслаждение богатствами природы и созданиями человеческого духа. Именно эти права личности должна обеспечить мирская власть. Было бы неосторожно и неверно предполагать, что Пушкин имел в виду индивидуалистическое отчуждение личности от общества и анархическое своеволие как принцип ее поведения. Речь в стихотворении идет об истинных и положительных ценностях общечеловеческого масштаба и значения. Если мирская власть станет человечной, гуманной, то и у человека отпадает желание отгородиться от такой власти и быть ей чуждым, а равно и противопоставить обществу личную свободу.
   “Когда за городом, задумчив, я брожу…” (1836). В связи с причастностью к власти мирской и власти духовной решается и тема бессмертия. С этой целью Пушкин в стихотворении “Когда за городом, задумчив, я брожу…” обращается к традиции кладбищенской элегии, в частности к “Сельскому кладбищу” Жуковского. В отличие от Жуковского, который, вслед за Греем, описывал деревенское, крестьянское кладбище, Пушкин сравнил два кладбища – городское, публичное и родовое, вотчинное, помещичье-усадебное. Городское кладбище повторяет образ мирской суеты: в захоронениях, надгробных памятниках, на плитах и в надписях – та же пошлость, та же корысть, то же лицемерие, та же жадность наряду с помпезностью и отсутствием вкуса, что были в реальной жизни усопших обитателей. Здесь все свидетельствует о мнимых заслугах, ханжестве, продажной любви, об унижении человеческого достоинства и полном неуважении к покою спящих:

   Такие смутные мне мысли все наводит,
   Что злое на меня уныние находит.

   Горький и мрачный тон, которым открывается стихотворение, сменяется, как это ни парадоксально, бодрым, жизнеутверждающим, когда поэт вспоминает о кладбище родовом:

   Но как же любо мне
   Осеннею порой, в вечерней тишине,
   В деревне посещать кладбище родовое,
   Где дремлют мертвые в торжественном покое.…

   Деревенское, родовое, вотчинное кладбище противопоставлено городскому во всем: вместо рассеянных повсюду признаков суеты – торжественный покой, приличествующий сну мертвых, вместо украшенных могил – “неукрашенные”, вместо сгрудившихся захоронений – простор, воля, широта, вместо “нелепых затей” “дешевого резца” – простота и благородство “камней вековых”, вместо “могил склизких” – “желтый мох”, вместо всевозможных условностей и ложных чувств – свобода от условностей, от деспотической опеки проявления истинной скорби (“с молитвой и со вздохом”). Всеми этими чертами родовое кладбище ближе сердцу поэта. В нем заключена славная и грустная судьба культурного слоя нации – старинного, аристократического дворянства, к которому принадлежал поэт и которое ныне, как понимал Пушкин, утрачивало свое господствующее социальное и имущественное положение.
   Подчеркивая естественность родового упокоения, его близость к природе, Пушкин неожиданно поднимается над “злым… унынием” и завершает элегию не грустной, а жизнеутверждающей нотой: над родовым, вотчинным кладбищем, в отличие от кладбища городского, где все подвержено тлению, веет дух жизни. Над “важными гробами”, храня их покой, “колеблясь и шумя”, “стоит… дуб” – символ бессмертия. Жизнь не угасла, и род не предан забвению.
   Подобно теме бессмертия рода решается и тема личного бессмертия, связанная с поэтическим призванием.
   “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…” (1836). Стихотворение написано в традиции горацианской оды и восходит к оде Горация “К Мельпомене”, откуда взят эпиграф – “Exegi monu-mentum” (“Я воздвиг памятник”). Тема поэтического бессмертия была подхвачена в русской поэзии Ломоносовым (“Я знак бессмертия себе воздвигнул…”), Державиным (“Памятник” – “Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный…”), В.В. Капнистом (“Памятник Горация” – “Я памятник себе воздвигнул долговечной…” и “Се памятник воздвигнут мною…”), А.Х. Востоковым (“К Мельпомене” – “Крепче меди себе создал я памятник…”) и С.А. Тучковым (“Слава его стихов бессмертна” – “Я памятник себе поставил…”).
   В первой строфе расставлены все основные константы:

   Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
   К нему не зарастет народная тропа,
   Вознесся выше он главою непокорной
   Александрийского столпа.

   В отличие от других поэтов Пушкин сразу же сообщает о духовной, а не материальной природе памятника. Памятнику, созданному рукотворно, противостоит “памятник нерукотворный”, воздвигнутый духом и душой. А так как, согласно религиозным представлениям, дух и душа не умирают со смертью человека, то “памятник нерукотворный”, в отличие от памятника рукотворного, – вечно живой, бессмертный. Слово нерукотворный употребляется в религиозных текстах и означает созданный, сотворенный Богом, не созданный и не могущий быть созданным руками людей. С ним вместе входят понятия, освященные религией: “душа в заветной лире”, “прах”, “тленье”. Рядом с ними оживает античная, римская поэтическая традиция с ее темой посмертной славы, поэтического бессмертия (“славен”, “подлунный мир”, “пиит”). В этом религиозно-светском смысле следует понимать весь текст.
   Здесь имеется в виду, что творческим даром наделен поэт – земной человек, ставший избранником Бога. Следовательно, поэзия – творческий феномен божественного и земного происхождения, причем главное начало в ней – божественное, духовное, способное преобразовать земное и придать ему новый статус. Поэт и поэзия – посредники между небом и землей, между Богом и народом. Они несут божественную истину и божественную красоту в земной мир и одухотворяют его. Поэтому памятник – это поэзия, “душа в заветной лире”. Он воздвигнут поэтом всей его духовной жизнью и всей его судьбой избранника. Припадая к нему, народ через поэзию проникает к “божественным” – явленным и духовным “красотам”, причащаясь божественной истине. Между Богом, поэтом и народом существует согласие, гармония.
   Вторые две строки первой строфы противопоставляют мирской власти божественную сущность и духовную природу памятника, поэзии и “народной тропы”. Памятник поэту и его поэзии выше материально памятника – “Александрийского столпа”, символа некогда могущественной, а теперь уже умершей империи, стертой с лица земли, знака земной, мирской власти. Александрийский столп означает рукотворный памятник земной, мирской власти, которая сама себя обожествила.
   Следующая, вторая, строфа посвящена бессмертию поэта:

   Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
   Мой прав переживет и тленья убежит —
   И славен буду я, доколь в подлунном мире
   Жив будет хоть один пиит.

   Здесь характерно для Пушкина представление о человеке, совпадающее с религиозным, в котором при жизни примирены смертное тело, “прах”, тлен и бессмертная душа. Но в отличие от религиозного представления душа бессмертна не в своей собственной, а в поэтической ипостаси – “душа в заветной лире”. Иначе говоря, только та часть личности бессмертна, которая непосредственно связана с божественным избранием. При этом она пребудет бессмертной не на небе только, как это трактуется ортодоксальной религией, а на земле, “в подлунном мире”. Памятник поэзии и поэту охраняется Богом, потому что поэзия, творческий дар – знак присутствия Его духа. “Душа в заветной лире” “тленья убежит” здесь, вопреки тому, что на земле все преходяще и ничто не вечно. Оказывается, то, что явлено миру как боговдохновенное творение, не умирает и остается жить навечно. Вместо тела, смертной формы земного человека, душа обретает новую, бессмертную форму – заветную лиру. Именно это превращение, замена тела заветной лирой – одно из условий земной славы и рождения повсеместного слуха. Другое непременное условие – жизнь хотя бы одного “пиита”. Это необходимо потому, что “пиит” – тоже божественный избранник, через которого “подлунный мир” приобщается к истине, добру и красоте. “Душа в заветной лире” не умирает, пока звучит другая заветная лира, принадлежащая другой, но божественно-родственной, избранной душе. Стало быть, духовная власть поэзии на земле долговечнее мирской власти, которая лишена божественного происхождения, хотя она хочет внушить это миру. Мирская власть – не божественно бессмертная власть. Раз так, то ей нельзя покоряться. Это не прощаемый грех. Истинно божественная и бессмертная власть – Богом данная естественно-природная.
   От уверенности в том, что “Слух обо мне пройдет по всей Руси великой” (третья строфа), Пушкин обращается к внутреннему содержанию своей поэзии:

   И долго буду тем любезен я народу,
   Что чувства добрые я лирой пробуждал,
   Что в мой жестокий век восславил я свободу
   И милость к падшим призывал.

   На первый план здесь поставлены “чувства добрые”, “свобода” и “милость”, т. е. все основные содержательные идеи пушкинского творчества, исходящие из внутренних потребностей личности поэта. Пробуждение чувств добрых сопряжено с прославлением личной свободы (см. стихотворение “Из Пиндемонти”) и с призывом к милости, адресованным властям. Поэт выполняет миссию избранника и христианина – просит проявить “милость к падшим”, т. е. помиловать, даровать прощение оступившимся, совершившим ошибку. Все другие выражения – “любезен я народу”, “чувства добрые”, “восславил я свободу” тоже несут в себе расширенное, светское и христианское содержание.
   Главное свойство “заветной лиры” – человечность, гуманность, стремление побудить мирскую власть уважать личность в соответствии с общечеловеческими и религиозными ценностями, поставить интересы человека выше социальных и иных преходящих соображений. Очеловечить “жестокий век” и приблизить те времена, когда в основу политики будет положен принцип человечности или когда человечность станет политическим принципом, – вот идеал Пушкина, вот цель его поэзии.
   Этот идеал и эта цель не есть личное изобретение и достояние Пушкина. Они изначально присущи “музе” и поэту, потому что предначертаны свыше:

   Веленью Божию, о муза, будь послушна,
   Обиды не страшась, не требуя венца;
   Хвалу и клевету приемли равнодушно,
   И не оспоривай глупца.

   Задача поэта состоит в том, чтобы не склониться на ложный путь, а следовать по предустановленной Богом дороге. Поэтическое послушание Богу здесь род религиозного послушания. Поэт – в какой-то степени своеобразный послушник, совершающий свой подвиг служения Богу; и мирские почести (“венец” – слово, содержащее явный намек на царскую власть, “хвала”), и мирские досады (“обида”, “клевета”) не должны задевать поэта-избранника именно потому, что он – избранник, подчиняющийся истинной воле – воле Творца. Все, кто этого не понимают, – “глупцы”, непосвященные. Их не нужно порицать, обличать, карать или смеяться над ними, – с ними не нужно спорить, а должно стоически пребывать в своей правоте и хранить ее. Следовательно, непокорность мирской власти, заявленная в начале стихотворения, означает послушание Богу, а быть послушным “веленью Божию” с необходимостью требует непокорности мирской власти. Именно монархическая власть вопреки учению Христа пыталась обожествить себя. Стало быть, она и есть лжерелигия, попирающая подлинную свободу. В этом смысле быть послушной “веленью Божию” равносильно для музы быть непокорной и свободной. Отсюда ясно, почему те же черты переданы и нерукотворному памятнику поэту и поэзии. Но, исполняя “веленье Божие”, поэт свободен от служения земной “пользе”. Так мирская власть лишается ореола святости, а поэзия обретает достоинство причастности к Божественному священнодействию.
   Пушкин в стихотворении метафорически сказал о том, что вечная память народа состоит в усвоение сотворенного поэтического слова, в котором живет “душа в заветной лире”. Эти размышления о личном бессмертии связаны с социальной, с общечеловеческой и с христианской этикой. Он сказал в стихотворении о том, что не власть и сила дают бессмертие, а дух и культура. Жанр оды, соединивший в античности и в русской поэзии XVIII в. судьбу империи, судьбу мирской власти с поэзией, теперь разрывает эти понятия и соединяет судьбу поэзии с личной свободой и с идеей человечности. В последней строфе Пушкин употребил будущее время. Речь у него идет не о далеком грядущем, а о ближайшем. Это означает, что поэт не думал о близкой смерти и не считал, будто его творческий путь завершен.
   Помимо бессмертных лирических философско-религиозных произведений, в начале 1830-х годов закончен роман “Евгений Онегин”, и в течение 1830–1834 гг. были созданы баллады, сказки, поэмы, повести, романы.

 
< Пред.   След. >