www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XIX века. Часть 1: 1795-1830 годы (Под. ред. В.И. Коровина) arrow Лирика 1827–1833 годов
Лирика 1827–1833 годов

Лирика 1827–1833 годов

   Наибольшие достижения на новом творческом этапе связаны с философской лирикой. Баратынский держался убеждения, что участь человека изначально двойственна и трагична. В человеке сопряжены духовное и телесное, нетленное и бренное, земное и небесное начала. Человек не может вырваться из своей противоречивой природы, и это обрекает его на трагический удел. Над ним распростерта роковая длань всевидящей судьбы, которая не позволяет ему ни возлететь к чистой духовности, ни погрузиться в бездуховное существование. В нем есть вечный порыв к свободе, к счастью, к гармонии, но он их никогда не достигает и не может достичь, потому что та же роковая и грозная сила положила предел этим порывам. Вследствие этого человек не находит родного приюта нигде – ни на земле, ни на небесах. Наряду с фатальной обреченностью и знанием тщетности усилий в человека от рождения внесено святое беспокойство, святое разочарование во всем, святая неудовлетворенность сущим и устремленность к лучшему, более гармоничному миру. Он подчиняется законам “рока” и бунтует против них, оплачивая трагическую жизнь гибелью страстей, холодом чувств, которые он приносит в жертву суровой предопределенности. Даже интимные чувства и идеальные мечтания, не подверженные, по уверениям романтиков, власти “закона” и сохраняющие свою суверенность, у Баратынского не избегают общей доли:

   Знать, самым духом мы рабы
   Земной насмешливой судьбы;
   Знать, миру явному дотоле
   Наш бедный ум порабощен,
   Что переносит поневоле
   И в мир мечты его закон.

   Жизненная философия Баратынского как нельзя лучше срифмовалась с поэтической философией элегического жанра. При этом особенность элегий Баратынского состояла в том, что поэт “не растравлял своей души”, как он выразился в одном стихотворении, переживаниями, а всегда стремился отдать себе отчет в причинах разочарования и потому выводил его на свет, чтобы подвергнуть мыслительному анализу, отдать во власть разума и даже холодного рассудка. Баратынский не воспроизводит переживание во всех извивах и переплетениях, он думает над ним, размышляет о нем. Это размышление мучительно для самого поэта: будто острым скальпелем, не прибегая к наркозу, он с ледяным и жестоким бесстрастием духовного лекаря рассекает чувство. Но удивительное дело! Доискиваясь до причины страданий, мысль Баратынского оказывается целительной, примиряя человека с несовершенными жизненными законами и в то же время не давая им подмять под себя достоинство личности. У человека всегда есть выбор, даже при всем фатализме бытия. Эти идеи и мотивы были закреплены в сборнике стихотворения Баратынского, вышедшем в 1827 г.
   После этого сборника Баратынский оставил “эротическое поприще”, как выразился Пушкин, и от лирики психологической и философско-психологической перешел к лирике философской. Основным его жанром по-прежнему оставалась элегия, которая теперь, освобожденная от любовных мотивов, прониклась философскими настроениями. Этот переход в поэзии Баратынского был подготовлен такими стихотворениями, как “Две доли”, “Истина”, “Череп” и др. С переходом к философской лирике связано и знакомство с основами немецкой романтической философии, в частности с идеями Шеллинга.
   Типичная для романтиков (и Баратынского в том числе) антитеза души и тела, разума и чувства, неба и земли становится знаком трагической духовной “болезни” современного человека, всего поколения и человечества в целом. Она неизбежно ведет в конечном итоге к гибели и исчезновению всего человеческого рода с лица земли. И тут Баратынский не только солидарен с романтиками, но и противоположен им.
   “Смерть” (1828). Многие образы этого стихотворения подсказаны натурфилософией Шеллинга и любомудров, в нем Баратынский перестраивает традиционную романтическую ситуацию. Для романтиков смерть означает гибель тела, крушение гармонии тела и духа. Тем самым она уничтожает равновесие между бесконечностью души и конечностью тела. Для Баратынского, напротив, смерть – сила созидательная, гармоничная, примиряющая. Он смотрит на смерть не с личной точки зрения, а с отвлеченной – с точки зрения надличной целесообразности: смерть – одно из вечных слагаемых бытия. Ее роль – поддерживать равновесие во Вселенной.
   “Последняя смерть” (1827). В этом стихотворении та же тема развернута по-иному и получает натурфилософское истолкование. С точки зрения Баратынского, всякое нарушение хрупкого и зыбкого равновесия между духом и телом, земным и небесным ведет к неизбежной гибели человечества. Условие его пребывания на земле – гармоничное единство с бытием. Оно существовало в тот момент, когда природа родила человека. Это было идеальное состояние, “отчизна давняя”, о которой человек вспоминает и которая тревожит его воображение. В это время человек не выделился из мироздания, из бытия, а составлял с ним одно нераздельное целое, когда он сам был природой, естеством. Однако по воле рока человек родился как сын природы и как ее отрицание. Он сразу отделился из природы и противопоставил ей себя, свой разум, свой дух. Он захотел покорить природу и властвовать над ней. Так была написана его судьба на небесах. Значит, источник гибели – в заранее предопределенном развитии человечества как общности и человека как отдельного существа. Путь человечества, согласно Баратынскому, лежит не к “золотому веку”, а к катастрофе и уничтожению рода. Успехи человечества по овладению природой – ступени к его гибели.
   Хотя Баратынский строит собственную философскую проблематику в соответствии с натурфилософией, разделяемой романтиками-любомудрами, его выводы не совпадают с конечными итогами размышлений любомудров. Баратынский и здесь идет своей дорогой. Сначала перед мысленным взором поэта возникает праздничный мир, “дивный сад” – “разума великолепный пир”. В нем запечатлены характерные мечтания просветителей, торжество наук и искусств. Казалось, разум человека победил природу, и человек может наслаждаться дарами “просвещенья”. На самом деле это пиррова победа – господство разума над природой привело к гибели тела. Разум отъединился от тела, тело поссорилось с душой, гармония распалась, гипертрофия разума обрекла человечество на физическое бессилие и бездейственную фантазию (“И умственной природе уступила Телесная природа между них…”).
   Идея романтиков о слиянии человека со Вселенной в этом стихотворении и во всей философской лирике Баратынского терпит полный крах. Человек, призванный достичь высот духа, оказывается неспособным на это: он гибнет в тот момент, когда, казалось, стал чист духом, когда его разум возобладал над природой. Здесь подвергается сомнению романтическая идея бесконечности и бессмертия не имеющей вместилища души. Жизнь Земли после гибели человека продолжает свое существованье, но она никому не нужна, величественно пустынна и грустна. Без человека бытие Земли, как и вообще Вселенной, теряет всякий смысл. Земля предстает заброшенной планетой, и ее жизнь не оправдана. Таков торжественно-скорбный вывод Баратынского, выраженный интонацией величавого раздумья и “высокой” лексикой:

   И тишина глубокая вослед
   Торжественно повсюду воцарилась.
   И в дикую порфиру древних лет
   Державная природа облачилась.
   Величествен и грустен был позор
   Пустынных вод, долин, лесов и гор.
   По-прежнему животворя природу,
   На небосклон светило дня взошло;
   Но на земле ничто его восходу
   Произнести привета не могло.
   Один туман над ней, синея, вился
   И жертвою чистительной дымился.

   Однако такой взгляд был одновременно и возвышением человеческой личности. Именно человек становится у Баратынского равным Вселенной. Его слабый и замкнутый в узкие пределы дух придает ей смысл.
   “К чему невольнику мечтания свободы ” (1833). Поэзия Баратынского – это вечный спор человека, наделенного могучим умом и сильными чувствами, с законами бытия. Человеку, который заранее знает, что никогда не изменит роковые предначертания, казалось бы, надо смириться, послушно согласить “свои мечтания со жребием своим”. Так развивается поэтическая тема вечного миропорядка в стихотворении “К чему невольнику мечтания свободы ”, одном из самых характерных и самых драматичных у Баратынского. Но именно в этом стихотворении происходит слом поэтической мысли. Вслед за элегическим раздумьем об общем миропорядке (Баратынский редко посягал на общественно-социальное устройство, его интересовали законы бытия), об извечных мировых началах, кладущих предел стихийной “воле” природы и “мятежным мечтам” человека, Баратынский неожиданно открывает новую грань своей мысли:

   Безумец! не она ль, не вышняя ли воля
   Дарует страсти нам и не ее ли глас
   В их гласе слышим мы

   Разумность “рабов”, их готовность послушно “соглашать свои желания со жребием своим” и благодаря этому находить счастье и покой вызывает у Баратынского внутреннее сопротивление, которое выражается в обращениях и в мятежных вопросах, прерывающих спокойный ритм первой части. Оказывается, что надличный закон одинаково повелевает человеку и мужественно принимать независимое от него устройство бытия, и отдаваться на волю страстям, отвергающим это устройство. Мятеж в душе человека, восстающего против своего “удела”, оказывается столь же предназначенным, как и смирение. Фатальная предначертанность судьбы и свобода духа, отрицающая эту предначертанность, – два полюса, между которыми лежит человеческая жизнь. И в этом состоит неразрешимый парадокс, побуждающий поэта скорбеть о скудных возможностях человеческой души. Стихотворение заканчивается горькими словами о том, что безграничная и неистощимая жизнь, переполняющая сердце, скована заранее узкими рамками заурядной, обыкновенной участи:

   О, тягостна для нас
   Жизнь, в сердце бьющая могучею волною
   И в грани узкие втесненная судьбою.

   Последний период творчества (1833–1844). Книга стихотворений “Сумерки” (1842). В “Сумерках” поэтические идеи Баратынского о грядущей судьбе человека и человечества окрашены глубоким трагизмом. В отличие от своих современников Баратынский считал, что “золотой век” человечества давно миновал, поэтому надо готовиться не к тому, чтобы радостно встречать счастливое будущее, содействуя процветанию настоящего, а к мужественному, достойному человека, гордому приятию конца. Теперь эта проблема касается уже не каждого отдельного человека, перед которым она однажды неминуемо встанет в роковой верховный час перед его смертью, но всего человечества, обреченного на гибель.
   Регресс человечества выражается в том, что люди уходят от природы. В новой книге Баратынский уносился мечтой в те времена, когда духовная жизнь была первобытно непосредственной, органичной и естественной, представляла единое целое с физической жизнью, когда материальное было духовным, а духовное – материальным. Дух и плоть в те баснословные времена пребывали в синкретическом состоянии. Тогда мир был юн и творчески способен к созиданию духовной красоты – главного своего богатства. Довольствуясь малыми материальными потребностями, человечество в избытке производило духовное и душевное богатство. Однако гармония чувства и разума, тела и души, человечества и природы распалась, и тогда исчезло творческое начало – атрибут и прерогатива природы. Творческое начало – это возможность производить духовные богатства. Тело (плоть) лишено творческой духовной производительности – им наделен дух. Однако дух, распавшийся с телом и поставленный ему в услужение, принимает извращенные и искаженные формы. Он может вести к расцвету положительных и полезных для тела знаний и наук, но не может производить самого главного – духовных ценностей и, следовательно, никак не приближает духовного расцвета человечества. Он не выполняет свою основную задачу – сделать человечество более нравственным, более гуманным и более совершенным. Он не преображает земную жизнь и не может внести в нее красоту. Напротив, односторонне направленный, он отдаляет человечество от истинного процветания. Значит то, что считается прогрессом, – расцвет наук, расширение торговли, – на самом деле с более широкой, философско-исторической точки зрения является регрессом и демонстрирует упадок духа. Свидетельство этому – исчезновение поэзии, искусств, красоты, в которых и воплощена могучая творческая духоподъемная сила человечества, влекущая его к совершенству. Наивные и недальновидные люди полагают, что прогресс заключается лишь в обилии материальных благ. Нет ничего страшного, утверждают они, в том, что поэзия и искусства угасают и умирают, это никак не сказывается на развитии человечества. Баратынский думал иначе. Он вопрошал: зачем нужна бездуховная и бессмысленная Вселенная зачем живет тело, если умер дух так ли уж безопасно презрительное отношение к красоте и к духовности
   “Приметы” (1839). Стихотворение вошло в книгу “Сумерки”. В нем противопоставлены “ум” и “чувство” (“…чувство презрев, он доверил уму…”), наука, знания, изыскания и откровение, непосредственное прозрение и насильственное познание. Изучение природы только тогда плодотворно и духовно оправдано, когда природа сама открывает свои тайны, когда она отвечает на любовь человека к ней любовью и дружелюбной заботой. Если же человек понуждает природу раскрыть ее “сердце” (“пытает” ее – “Пока человек естества не пытал…”), то это не что иное, как “суета изысканий”. Было бы неверно понять Баратынского так, будто он против науки, индустриального или, как теперь говорят, технического прогресса. Но поэт сомневается в том, что именно в материальном благополучии, а не в духовном и нравственном богатстве человечества состоит его истинная цель и что ради материальных ценностей нужно пренебречь ценностями духовными или забыть о них. Точно так же Баратынский против того, чтобы отдать предпочтение духу перед телом.
   “Последний поэт” (1835). В стихотворении рассказывается о том, что человечество достигло царства разума и материального могущества: расцвели науки, “Носит понт торговли груз”, будущее кажется блестящим и славным, но все это куплено ценой утраты высших духовных ценностей, причем не только поэзии, но и идеалов вообще:

   И по-прежнему блистает
   Хладной роскошию свет,
   Серебрит и позлащает
   Свой безжизненный скелет…

   “Тоска души” есть признак “дряхлеющего мира”, заката человеческой, в основном городской, цивилизации, что вызвано потерей духовных ценностей и высоких идеалов. А утрата духовности означает неизбежную грядущую гибель человечества.
   Следствием уничтоженного равновесия между человеком и природой стала гипертрофия разума. Она составляет, по мысли Баратынского, главную примету времени и главную опасность для человечества. Но с такой же непреклонностью Баратынский отвергал одностороннее преувеличение чувственности, чувства, повышенной мечтательности, превосходства тела над разумом или духа над плотью, ибо каждое отклонение от законов миропорядка ведет к катастрофе. Поэтому странно представлять Баратынского каким-то обскурантом, врагом науки, ненавистником промышленности, индустриального развития, как пишут об этом в некоторых работах, посвященных его творчеству, и в частности стихотворению “Последний поэт”.
   Трагедия личности и человечества, согласно Баратынскому, коренится в самом человеке, и это надо мужественно принять. Тут бесполезно плакать и смеяться, как говорил Спиноза, а надо понимать. Человек, появившись на свет, мог быть счастливым и мог быть несчастным. Это зависело от того, сумеет ли он сохранить неустойчивое равновесие плоти и духа, чувства и разума, нормальное соотношение в своей жизни естественного, природного и искусственного, цивилизованного или его увлечет ложная дорога. Весь ход истории человечества убеждал Баратынского в том, что человечество выбрало гибельный путь. Чем ближе к природе, тем человек умнее и творчески плодотворнее, тем сильнее его физические и духовные возможности, тем ближе он к счастью. Первобытный человек неотделим от природы и потому его способности безграничны. Современный человек находится с природой в разладе, и потому он не понимает смысла мировой жизни, не знает, куда направлено движение истории, не чувствует ее дыхания. Его способности ограничены материальными потребностями и запросами, а душа задыхается и умирает в этой тесной и узкой сфере.
   “Недоносок” (1835). Стихотворение служит примером изначального, фатального трагизма человека. Недоносок – странное, фантастическое, гротескное существо, придуманное Баратынским для сравнения с положением человека во Вселенной. Если поэты либо возвеличивали человека, либо изображали его ничтожной тварью (ср. у Державина: “бог” и “червь”), то у Баратынского Недоносок является на свет заранее обреченным – он мертворожденный. Он летает между небом и землей, не в силах ни достигнуть Эмпирея, т. е. обитания ангелов и Бога, ни связать свою жизнь с землей. Он – всего лишь крылатый вздох. Он слаб и немощен (“мал и плох”). Недоносок – своеобразная метафора человека, который, не в силах жить на земле, устремляется к небесам, но никогда не достигает заветного рая.
   Трагедия неизбывна: Недоносок, помещенный на землю и лишенный бытия, умирает, потому что он стал смертным (“Роковая скоротечность!”), но и вечность без существа, наделенного пусть даже слабым сознанием, стала еще более “бессмысленной” и ненужной.
   С.Г. Бочаров в статье ““О бессмысленная вечность!” От “Недоноска” к “Идиоту”” полагает, что ни в пантеистический образ природы как одушевленного космоса, ни в образ природы как детерминированный космический миропорядок, “подчиненный неукоснительной механической закономерности и проникнутый сплошной “неволей” “Недоносок”, “созданный в те же годы, не помещается””. На самом деле Недоносок целиком укладывается в “парадигму” детерминизма, потому что он находится во власти природы: сияет солнце, и недоносок “весело играет” с “животворными лучами”, налетает ветер, и он трепещет под натиском бури. Но главное заключено в другом: оба “лика природы” у Баратынского вмещаются в одну общую “парадигму”: он мыслит мир одновременно и подчиненным, и свободным. Мировой порядок держится на “законе”, согласно которому мир изначально противоречив и неразложим на пантеизм и детерминизм. Пантеизм держится на детерминизме, а детерминизм предполагает пантеизм. Можно сказать так: пантеизм у Баратынского детерминирован, а детерминизм пантеистичен. В этом состоит еще одна причина трагичности мира. Срединное – меж землей и небесами положение в мире Недоноска – это напоминание о его отчасти свободных, отчасти зависимых порывах и полетах. Недаром С.Г. Бочаров услышал в “чужой речи” Недоноска звуки “сокровенной, чистой лирики Баратынского”. Пребывание души между абсолютным бытием и абсолютным небытием, о чем писал А.Ф. Лосев, анализируя эстетику Платона, объясняет положение Недоноска, которому дано “чувство бытия”, он вечен, но не дано “провиденье”. От него скрыты “тайны мира” и его удел – “бессмысленная вечность”. Это пребывание Недоноска в мире сходно с местом человека во Вселенной. Оживленный же Недоносок-сын как чисто земное существо вовсе лишен “бытия” и тут же умер, а Недоносок-отец, оставшийся в одиночестве, еще острее почувствовал тягость “бессмысленной вечности”.
   Баратынский колебался между приятием и неприятием миропорядка. Недаром он писал о “диком аде”, в который временами погружалась его душа. Но серьезные и глубокие сомнения не отменяют страстной жажды гармонии, совершенства, единства телесного и духовного начал. Идеалом их выступает в лирике Баратынского поэзия, природа которой изначально гармонична и являет собой, по стойкому убеждению поэта, образец стройной красоты.
   В стихотворении “В дни безграничных увлечений…” (1831) “прерванный гений” увлекал, по признанию поэта, к скептицизму и неверию. Однако в душе поэт “носил идеал” “Соразмерностей прекрасных”. С тех пор порывы страстей и “мятежные мечты” “не затмевают Законов вечной красоты…”. Но Баратынскому мало созерцанья красотой и наслажденья гармоническим совершенством поэзии. Ему нужно преобразовать жизнь по художественным законам поэзии:

   И поэтического мира
   Огромный очерк я узрел,
   И жизни даровать, о лира!
   Твое согласье захотел.

   Примирение страстей в душе поэта достигается не разумом и не чувством, а творческим преображением. Лишь поэзия способна разрешить конфликт между мятежными страстями и “вышней волей”. Она одна усмиряет бунтующую душу и врачует ее. Мысль о гармонической природе искусства, в частности поэзии, одна из основополагающих в романтизме. Шеллинг писал: “В совершенстве произведения находит себе успокоение всякий порыв к творчеству; все противоречия здесь снимаются, все загадки разрешаются”. Идея эта в романтизме была настолько распространена, что ее разделяют и Баратынский, и его суровый критик, не признавший в нем “поэта мысли”, С.П. Шевырев: “Искусство приводит нас к единому всеобъемлющему чувству, к согласию с самим собою и со всем миром, нас окружающим”.
   Согласно Баратынскому, ничто не может успокоить “больную”, раздвоенную, скорбящую душу – ни вера в Бога, ни любовь, ни дружба. Холод жизни, неизбывное страдание становятся уделом души, которая, утратив надежды на достижение гармонии в себе и с миром, не в силах найти покой. Для Баратынского, в отличие от Жуковского, нет утешения ни в “очарованном Там”, за пределами земной жизни, ни, в отличие от раннего Батюшкова, в счастливой и простой хижине, ни, в отличие от Пушкина, в той самой жизни, которая несет страдания и одаряет “улыбками”. “Больная” душа поэта не может излечиться в “больном” мире. Для того чтобы поведать о мировой дисгармонии, нужно сначала исцелиться, примирить противоречивые чувства в самом себе, найти душевное успокоение. Для этого необходимо победить “болезнь духа”, преобразив ее в гармонию стиха. И только потом преображенная творчеством душа перейдет в души людей, неся им через излитые мерные стихи весть о желаемой гармонии всего сущего.
   “Болящий дух врачует песнопенье…” (1834). Об этом Баратынский еще до книги “Сумерки” написал одно из лучших своих стихотворений “Болящий дух врачует песнопенье…”:
   Болящий дух врачует песнопенье.

   Гармонии таинственная власть
   Тяжелое искупит заблужденье
   И укротит бунтующую страсть.
   Душа певца, согласно излитая,
   Разрешена от всех своих скорбей;
   И чистоту поэзия святая
   И мир отдаст причастнице своей.

   В стихотворении бросается в глаза обилие религиозной, церковной лексики, устаревших слов и оборотов речи. Поэтическая речь, поэзия названы “песнопением”, подобно молитвам; гармония наделена таинственной властью, она представляет собой некое таинство, сравнимое с религиозными и церковными таинствами. Выражение “искупит заблужденье” относится к тому же ряду: заблужденье – это грех, который надлежит искупить. Стих “Разрешена от всех своих скорбей” означает, что душа освобождена от заблуждений, сомнений, что ей прощены грехи. Слово “причастница” именует живую, постороннюю певцу душу, которая, словно церковным причастием, причащается к Богу. Наконец, строка “И чистоту поэзия святая” прямо характеризует поэзию религиозными качествами. Только тогда, когда в душе возобладало согласье, гармония, она стала чистой, безгрешной и достойной поэтического огня. Весь лексический и образный строй стихотворения служит созданию торжественности творческого акта. С этой же целью поэт использует инверсию (“Болящий дух врачует песнопенье”). В стихотворении гармонично, стройно, выразительно передается читателям через стихи уже не “болезнь” и скорбь духа, а уврачеванная, полная духовного здоровья душа. В этом для Баратынского и заключалась могучая сила поэтического творчества.
   Поэзия, в понимании Баратынского, не отражение чувственной прелести мира, а магический кристалл, сквозь который просматриваются его тайны. “Выразить чувство, – писал он, – значит разрешить его, значит овладеть им”. Последний сборник стихотворений Баратынского “Сумерки” включает в круг “вечных” тем, волнующих поэта, тему поэзии как последнейи единственной пристани для бьющегося над разгадкой тайн бытия “больного”, но исцеляющегося духа. Творческий акт предстает у Баратынского трудным испытанием. Для “легкого дара” поэзии слишком тяжела “дума роковая”. Прежде чем согласно излиться в стихах, душа страдает, терзается муками сердечной потребности в цельности чувства и мысли.
   Гармония стихов, их звуковая и ритмическая упорядоченность добывается ценой преодоления косной словесной материи. В лирике Баратынского почти физически ощутим прорыв из затрудненного синтаксиса, насыщенного устаревшими оборотами речи, инверсиями, из архаической лексики и совсем не пленительных, не ласкающих ухо звуков в мощную, гармонически стройную, благородную и суровую музыку.
   “Все мысль да мысль! Художник бедный слова!” (1840). В стихотворении Баратынский обнажил противоречие, свойственное природе поэзии. Всякое искусство, в том числе и поэзия, “чувственно”. Именно через чувство люди постигают его содержание. Все искусства, кроме поэзии, оперируют чувственным материалом. Баратынский сказал об этом так:

   Резец, орган, кисть! счастлив, кто влеком
   К ним чувственным, за грань их не ступая!
   Есть хмель ему на празднике мирском!

   Однако материалом поэзии, и литературы вообще, в отличие от скульптуры, музыки, живописи, выступает слово. С точки зрения Баратынского, слово – синоним мысли, или сама мысль. Но мысль не тождественна чувству и даже противоположна ему. Мысль относится к интеллектуальной сфере человека (ум, рассудок, разум), чувство – к эмоциональной сфере (“душа”, “сердце”, страсти). Следовательно, слово – особый материал. А.А. Ахматова говорила: “Лирический поэт идет страшным путем. У поэта такой трудный материал – слово. Помните, об этом еще Баратынский писал. Слово – материал гораздо более трудный, чем краска…”.
   Трудность эта состоит в том, что, называя предмет или явление, слово (мысль) обнажает и “умертвляет” живое явление. Оно порывает с бессознательной, стихийной эмоциональностью других искусств. Перед словом-мыслью тускнеют яркиекраски жизни и прерывается дыхание. Умерщвляя реальность, поэт дарует жизнь своему творенью, наполняя его звучащим духом. Но у художника слова нет другого инструмента, кроме слова-мысли, он лишен чувственных средств и материалов. Оттого Баратынский называет его “бедным”.
   Для того чтобы поэзия стала искусством, нужно преобразовать слово и придать ему чувственность, заставить его выразить эмоциональное переживание. В этом и состоит задача поэта – преодолеть рациональность в слове, связывающую его с мыслью, и вместе с тем наполнить мысль такой эмоциональной силой, которая превращает ее в “острый луч” и перед которой”, как воин “пред нагим мечом”, “бледнеет жизнь земная”, покрываясь в предчувствии близкой кончины смертной истомой.
   С раздумьями о сущности и месте поэзии в современном мире связаны и другие стихотворения, вошедшие в сборник “Сумерки”.
   В “Сумерках” поэт нашел конкретно-историческую почву для своих философических рассуждений. В них открывается величественное зрелище человека одинокого в обществе, в мире, во Вселенной, но сохраняющего духовность и причастного поэзии среди чужого ему практического и бездуховного царства. Баратынский обозревает историю человеческого рода, обращаясь к легендам, мифам, преданиям, возникшим на заре цивилизации. Антологическими темами, мотивами и образами насыщены стихотворения “Последний поэт”, “Алкивиад”, “Мудрецу”, “Ахилл”, “Скульптор”, “Филида с каждою зимою…”, “Здравствуй, отрок сладкогласный…”, “Что за звуки Мимоходом…”, “Рифма”. Они образуют исторический фон трагического пути человечества, неумолимо идущего к духовной гибели. Из мира уходит поэзия, и только одинокий поэт хранит ее огонь. Современный мир изгоняет легкокрылую мечту, светлое сознание, бескорыстие непроизвольных душевных движений. Разум – идол современных людей – стал, согласно Баратынскому, корыстным, эгоистичным, себялюбивым, презирающим самоценность природы, лишенным сердечности и добра. В ответ “сердце природы закрылось” человеку, который духовно обеднил себя – ему стало нечем питать свою душу. Это оскудение души, вынужденной жить “повтореньями”, замкнутой одними и теми же впечатлениями, неизбежно ведет к безумию. Тело же, потерявшее разум (“На что вы, дни! Юдольный мир явленья…”), тупо “глядит, как утро встанет…”. Если романтики скорбели о том, что тело смертно и потому вечная жизнь бессмертной души продолжается в иной форме, то у Баратынского раньше умирает душа, и жизнь тела, лишенного одухотворяющего сознания, становится бессмысленной.
   Воскрешая в “Сумерках” старые эпикурейские темы пиров и жизненных наслаждений (“Бокал”, “Осень”), Баратынский сообщает им высокий трагический смысл. Осень – пора увяданья природы и сбора урожая, пора подведенья итогов деятельности человека и человечества в истории. И для отдельного “оратая жизненного поля”, и для всего человечества “грядущей жатвы нет”. Итог размышлений Баратынского печален: гибнет дух, и плодами созданных им ценностей некому наслаждаться. Поэту не нужна Вселенная без человека, не нужна бездуховная, “слепая”, не осознающая себя красота и культура. Но это бесстрашное и гуманное знание открывается только одному духу, причастному высшим откровениям. “Свет высок” “обретает” в пророке, в поэте, славящем рифму, которая своим “отзывом” примиряет спорящие в нем порывы души. Не находящий отзвука и признания в мире (“Но нашей мысли торжищ нет, Но нашей мысли нет форума!”), Баратынский скорбит о счастливом времени, когда поэт был голосом народа. Однако рядом с безнадежно-трагической “Осенью” и другими горькими лирическими пьесами помещено стихотворение “Благословен святое возвестивший…”, в котором жизнь философски оправдана.
   Внутренняя сквозная тема сборника “Сумерки” – безмерная горечь утраты высших духовных ценностей. Недаром книга открывается стихотворением “Последний поэт” и завершается стихотворением “Рифма”. На этом фоне особый смысл приобретает послание-посвящение “Петру Андреевичу Вяземскому” . В торжественно-трагедийном тоне возвещал Баратынский о конце пушкинской эпохи, в немалой степени обязанной ему своим расцветом. Ее животворящий свет озарял те сумрачные годы его творчества, когда поэт ощущал себя “звездой разрозненной плеяды”.
   Личная тема в этом посвящении сопрягается со всемирно-историческим и вселенским масштабом трагических раздумий. Они объединены идеей искусства, развиваемой в широком историческом плане.
   Если в элегии “Последний поэт” слышна неумолимая поступь истории (“Век шествует путем своим железным”), то в последнем стихотворении – “Рифма” – Баратынский осознает себя поэтом поколения. Он объективирует личное сознание, что не мешает ему, однако, усмотреть новое противоречие: созданные индивидуальным духом ценности остаются “вещью в себе” и не находят общественного признания, ибо общечеловеческая мера этих ценностей потеряна вследствие разобщенности поэта и народа:

   Меж нас не ведает поэт,
   Высок его полет иль нет…

   Это противоречие Баратынский “снимает” философски – “рифма” становится у него символом гармонии мира и человеческого духа:

   Одна с божественным порывом
   Миришь его твоим отзывом…

   Однако преодоление трагедии совершается в сфере личного сознания и не устраняет прежних сомнений. Изолированный от народа и не встречающий отзыва, кроме ответа собственной рифмы, поэт оставляет поэзию и мечтает найти отклик у природы, сажая деревья и надеясь на плодоносный урожай.
   В лирике Баратынского нашло выражение скептическое сознание дворянского интеллигента 1820—1830-х годов. Разрыв душевных связей человека с человеком, поэта с народом Баратынский осмыслил философски. Он пришел к выводу о его неизбежности в современных ему общественных условиях, но объяснил не конкретно-исторически и социально, а извечными законами, управляющими миром. Для себя он избрал позицию трезвого знания и беспощадного анализа, который совершается в мужественном и гордом уединении от мирской суеты. Чем сильнее напор внешнего мира, считал Баратынский, тем более упорным и стойким должно быть сопротивление человека.
   В очень личном стихотворении “Мой дар убог, и голос мой негромок…” речь идет не только об авторской скромности и надежде на память читателей. Главное в другом: “Но я живу, и на земли мое Кому-нибудь любезно бытие…”. Найдя “друга в поколеньи”, утверждает Баратынский, я нашел пищу моим чувствам и делился ими с другими, близкими мне. Именно это общение душ, их “обмен” гуманны и радостны. Они – залог будущего внимания читателей. Так трагический лирик, склонный занять единственно возможную и достойную для себя позицию независимого уединения, обнажает свое тайное желание быть рядом с людьми и писать для них. И в этом движении мысли Баратынского от “Последнего поэта” к “Рифме”, а затем к просветляющим стихам “Пироскафа”, написанного уже после “Сумерек” на закате жизни, состоит выстраданный итог его творчества.
   Баратынский-поэт гордо встал на защиту возвышающей человека духовности и решал “мятежные вопросы” вселенского масштаба и значения, внятные и нам, его далеким потомкам. Вот почему бесконечно справедливы слова Белинского: “Читая стихи Баратынского, забываешь о поэте и тем более видишь перед собою человека, с которым можешь не соглашаться, но которому не можешь отказать в своей симпатии, потому что этот человек сильно чувствуя, много думал… Мыслящий человек всегда перечтет с удовольствием стихотворения Баратынского, потому что всегда найдет в них человека – предмет вечно интересный для человека”.

Основные понятия

   Романтизм, психологическая элегия, философская элегия, стихотворный цикл, шеллингианство, поэма.

Вопросы и задания

   1. Как преобразуется элегия в лирике раннего Баратынского
   2. Что представляют собой поэмы раннего Баратынского Почему поэт отказывался идти по дороге Байрона и Пушкина
   3. Философская лирика Баратынского и ее основные темы.
   4. Каково, по Вашему мнению, построение сборника “Сумерки” Каков смысл заглавия В чем состоит идейно-тематическое и образное единство цикла
   5. Причина обращения к античности. Античность и современность в структуре, композиции сборника.
   6. Какие программные стихотворения включены в сборник “Сумерки” Проанализируйте их.

Литература

   Альми ИЛ. Метод и стиль лирики Баратынского. – “Русская литература”. 1968. № 1.
   Альми И.Л. О поэзии и прозе. СПб., 2002.
   Бочаров СГ. “Обречен борьбе верховной…”. – В кн.: С.Г. Бочаров. О художественных мирах. М., 1985.
   К 200-летию Баратынского. М., 2002.
   Коровин В.И. Баратынский-лирик. – В кн.: В.И. Коровин. Поэты пушкинской поры. М., 1980.
   Купреянова Е.Н. Е.А. Баратынский. – В кн.: Е.А. Баратынский. Полное собрание стихотворений: (“Библиотека поэта”. Большая серия). Л., 1957.
   Лебедев Е. Тризна. Книга о Боратынском. М., 1985.
   Летопись жизни и творчества Е.А. Боратынского. М., 1998.
   Песков АМ. Боратынский. М., 1990.
   Рассадин Ст. Возвращение Баратынского. – “Вопросы литературы”. 1970. № 7.
   Семенко ИМ. Поэты пушкинской поры. М., 1970.
   Тойбин И.М. Е.А. Баратынский. – В кн.: История русской поэзии. Т. 1. Л., 1968.
   Фризман Л.Г. Творческий путь Баратынского. М., 1966.
   Хетсо Г. Евгений Баратынский. Жизнь и творчество. Осло; Верген; Тромсё, 1973.
   Pratt S. Russian metaphysical romanticism: The poetry of Tiutchev and Boratynski. Stanford, 1984.

 
< Пред.