www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XIX века. Часть 2: 1840-1860 годы (Под. ред. В.И. Коровина) arrow Денис Давыдов (1784–1839)
Денис Давыдов (1784–1839)

Денис Давыдов (1784–1839)

   Из наиболее даровитых поэтов предпушкинского поколения, широко известных и в 1810-1830-х годах, первое место принадлежит герою-партизану Отечественной войны 1812 г., поэту-гусару Денису Васильевичу Давыдову. Он обладал несомненно оригинальным поэтическим лицом, придумав маску бесшабашно-смелого, бесстрашного, отважного воина и одновременно лихого, веселого остроумного поэта-рубаки, поэта-гуляки.
   Между боями, на биваке, он предавался вольному разгулу среди таких же доблестных друзей, готовых на любой подвиг. Давыдов не терпел “служак”, карьеристов, муштру, всякую казенщину. Вот как он обращался к своему другу гусару Бурцову, приглашая отведать знаменитый арак (крепкий напиток):

   Подавай лохань златую,
   Где веселие живет!
   Наливай обширной чаши
   В шуме радостных речей,
   Как пивали предки наши
   Среди копий и мечей.

   На коротком отдыхе он никогда не забывает о родине и “службе царской”, т. е. о военном труде:

   Но чу! Гулять не время!
   К коням, брат, и ногу в стремя
   Саблю вон – и в сечу! <…>

   Давыдов гордился тем, что его поэзия не похожа ни на какую другую, что она родилась в походах, в боях, в досугах между битвами:

   Пусть загремят войны перуны,
   Я в этой песне виртуоз!

   Правда, тут нужно внести некоторые поправки: вопреки словам Давыдова о том, что его стихотворения писались “при бивачных огнях”, во время коротких отдыхов, на самом деле они создавались в тихой, уединенной обстановке, в периоды мирной жизни, в часы интеллектуального общения.
   Д. Давыдову удалось создать выразительный и живописный образ “старого гусара” с любезными ему закрученными усами. Он окружен привычными приметами военного быта – у него, конечно, есть боевой конь, он виртуозно владеет саблей, а на коротком отдыхе любит закурить трубку, перекинуться в карты и выпить “жестокого пунша”. Несмотря на эти замашки, он вовсе не только “ёра, забияка”, но и прямой, искренний, смелый человек, истинный патриот. Превыше всего для него воинский долг, офицерская честь и презрение ко всяким светским условностям, лести, чинопочитанию. Давыдов создал живой и необычный лирический образ, к которому даже “подстраивал” свою реальную биографию.
   Своими стихотворениями Давыдов сказал новое слово в русской батальной лирике, отличавшейся известной парадностью. Самой войны в стихотворениях Давыдова нет, но есть боевой дух офицера, широта души, распахнутой навстречу товарищам. Для выражения буйства чувств своевольной натуры поэта был потребен энергичный, лихо закрученный и хлесткий стих, часто завершавшийся острым афоризмом. Современники замечали, что и в жизни Давыдов был необычайно остроумен, словоохотлив, говорлив. Знаменитый исторический романист И. И. Лажечников вспоминал о Давыдове: “Хлестнет иногда в кого арканом своей насмешки, и тот летит кувырком с коня своего”.
   Подстать “виртуозному” стиху была и поэтическая речь Давыдова. Поэт усвоил принципы “школы гармонической точности” с ее главными требованиями “вкуса” и “гармонии”. Но вкус и гармония в стихах Давыдова особенные: они возникают на фоне привычной элегической лирики если не как ее отрицание, то как ее поправка. Давыдову, конечно, нужен общий стилистический фон, на котором отступления, так называемые семантические сдвиги, сразу бросаются в глаза. Но они не вступают в конфликт с общим стилем, а гармонируют с ним.
   Элегический канон, как известно, был установлен подражателями Жуковского. Герой “унылой” медитативной элегии задумчив, грустен, мечтателен. Он пребывает в размышлении. Герой Давыдова, напротив, энергичен, он весь в действии, он страстен, чувственен, ревнив, ему знакомо чувство мести. Свои эмоции он выражает непосредственно, до и без размышления, часто “небрежно”. В этом состоит прелесть живых стихов Давыдова, которых как будто не коснулась рука искусного мастера. Значит, стихи Давыдова были “мгновенным отпечатком душевных движений” и сохраняли присущую им эмоциональную энергию. Благодаря этому стертые поэтизмы неожиданно оживляются: в них внесено конкретно-чувственное содержание.
   Новаторство Давыдова особенно заметно не только в “гусарской” лирике, но и в любовной. Здесь поэт также смел в выражениях, часто сближая образы разных и далеких сфер, совмещая просторечие, прозаизмы с поэтизмами, заметно снижая поэтическую речь. В любовных элегиях Давыдова можно встретиться с несколько необычным явлением: по форме стихотворение представляет собой типичную любовную элегию (“О, пощади! – Зачем волшебство ласк и слов.”) с привычным для нее поэтическим словарем, но те анафорические обороты речи, восклицания, вопросы и весь интонационно-синтаксический рисунок, в которые заключены эти слова, характерны не для элегической, а для ораторской речи, свойственной больше оде, чем элегии. Точно так же оде более присущ “эмоциональный гиперболизм”, выражающий экстатическое переживание:

   Но ты вошла – и дрожь любви,
   И смерть, и жизнь, и бешенство желанья
   Бегут по вспыхнувшей крови,
   И разрывается дыханье!

   Пушкин, по собственному признанию, учился у Давыдова, “приноравливался к его слогу” и подражал ему в “кручении стиха”. По словам Пушкина, Давыдов дал ему “почувствовать еще в лицее возможность быть оригинальным”. Но в отличие от Давыдова Пушкин в обыденной жизни не носил литературной маски. Он оставался самим собой, а Давыдов, создав свою литературную маску лихого рубаки, гусара-поэта, стал примерять ее к жизни и сросся с ней. В бытовом поведении он стал подражать своему лирическому герою и отождествлял себя с ним.
   В литературных баталиях второй половины 1820-1830-х годов Д. Давыдов поддерживал писателей, объединившихся около Пушкина и образовавших так называемый пушкинский круг литераторов. Из наиболее значительных поэтов того времени в него вошли Е. Баратынский, П. Вяземский, А. Дельвиг, Н. Языков. Какого-либо формального объединения этих поэтов не существовало. Названия, которыми обычно обозначают общность этих поэтов, условны: “пушкинская плеяда”, “поэты пушкинской поры”, “поэты пушкинской эпохи”, “поэты пушкинского круга”, “поэты пушкинского направления”, “поэты пушкинской школы”, “спутники Пушкина” или даже “в созвездии Пушкина”. Помимо перечисленных авторов к поэтам пушкинской поры относят едва ли не всех поэтов, писавших в одно с Пушкиным время. Считается, что “пушкинская эпоха” – это эпоха, сформировавшая Пушкина, и эпоха, прошедшая под знаком Пушкина. Несколько уже по объему, но все-таки достаточно широкое понятие – “поэты пушкинского круга”, поскольку в него включаются поэты, биографически и творчески близкие к Пушкину. Самым широким является понятие “писатели пушкинского круга”, так как сюда входят не только поэты, но и прозаики, и критики, и журналисты, и друзья, и знакомые, умевшие держать в руках перо и владевшие им. В этом учебнике мы пользуемся понятием “поэты пушкинского круга”, сознавая всю условность термина.

 
< Пред.   След. >