www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XIX века. Часть 2: 1840-1860 годы (Под. ред. В.И. Коровина) arrow В. Г. Бенедиктов (1807–1873)
В. Г. Бенедиктов (1807–1873)

В. Г. Бенедиктов (1807–1873)

   Когда романтическая поэзия уже переживала кризис и клонилась к закату, а читатели еще эстетически не доросли до благородной простоты пушкинской “поэзии действительности”, в поэзии зазвучал голос В. Бенедиктова. Успех его поэзии во второй половине 1830-х и в начале 1840-х годов был оглушительным и почти всеобщим. При этом похвалы расточали не какие-нибудь неискушенные в искусстве слова люди, а знающие в нем толк поэты, чей тонкий поэтический вкус не может быть подвержен сомнению. Юные Ап. Григорьев, А. Фет, Я. Полонский, И. Тургенев, Н. Некрасов восторженно встретили новый талант. Впоследствии они со стыдом вспоминали о своей вкусовой оплошности. Их могли извинить только молодость и увлеченность, которые закрыли им глаза на очевидные провалы вкуса в поэзии Бенедиктова. Что касается обычной публики, то ее мнение выразил один из книгопродавцев: “Этот почище Пушкина-то будет”.
   Справедливости ради надо сказать, что Бенедиктов не был лишен таланта, и это, по словам Некрасова, “непостижимое сочетание дарования… с невероятным отсутствием вкуса”, очевидно, и ввело в заблуждение молодых литераторов. Ошеломляющее впечатление, произведенное стихами Бенедиктова, не коснулось, однако, ни Пушкина, ни Белинского. Пушкин, по воспоминаниям, иронически одобрил рифмы нового поэта, Белинский подверг его стихи суровому критическому разбору. Слава Бенедиктова длилась недолго и, как остроумно заметил А. Н. Архангельский, его “хвалили… поначалу за то же, за что после стали ругать…”. Достоинства Бенедиктова неотделимы от его недостатков, недостатки – от достоинств.
   Причина столь шумного появления Бенедиктова на поэтической сцене вполне понятна: он отвечал ожиданиям невзыскательной читательской публики. Пушкин и лучшие поэты, окружавшие его, постепенно отходили от романтизма в поэзии и обозначили новые художественные пути. Они в своих исканиях ушли далеко вперед. Читатели по-прежнему ждали романтических порывов в некую туманную запредельность, которая не напоминала бы о скорбях действительной жизни, о житейских заботах и печалях, им по душе был образ поэта-жреца, избранника, кумира, отрешенного от реальности и высоко возвышавшегося над толпой. Если Жуковский отстаивал формулу “Жизнь и поэзия – одно”, если Батюшков говорил о себе: “И жил так точно, как писал”, то читатели не признавали какой-либо связи между жизнью и поэзией. В жизни все должно быть так, как есть, в поэзии – не так, как есть. Жизнь – это одно, поэзия – совсем другое.
   Именно такому массовому читателю Бенедиктов пришелся ко двору. Что собой представлял Бенедиктов В жизни – хороший чиновник. В поэзии – восторженный поэт со сверхромантическими порывами, превращающий самое обычное, мелкое и бытовое в грандиозное, величественное и для всех смертных, в том числе для себя, – в недосягаемое. Бенедиктов живет одной жизнью, пишет – о другой. Лирический герой Бенедиктова не имеет ничего общего и никаких точек соприкосновения с чиновником Бенедиктовым. Бенедиктов создал поэтическую маску, ни в чем на него, чиновника, не похожую, и между автором и его маской (лирическим героем) образовался разрыв, “безвоздушная пауза”. Пространство, где обитает чиновник Бенедиктов, известно: департамент, служебные комнаты, петербургская квартира, проспекты и улицы Петербурга; оно полно звуками, людским и прочим шумом. Лирический герой Бенедиктова живет в ином пространстве. Там каждой вещи придан вселенский масштаб: “Безграничная даль, Безответная тишь Отражает, Как в зеркале, вечность”. Бенедиктов стремится к тому, чтобы разрыв между жизнью и поэзией не уменьшался, а увеличивался. В поэзии, по его мнению, все должно быть иначе, чем в жизни. А каким образом избавиться от всякого жизненного подобия в поэзии Для этого есть несколько способов.
   Во-первых, писать и говорить преувеличенно красиво, слишком красиво, нарочито красиво. Бенедиктов выражается чересчур изысканно, он любит “изящные”, претенциозные словесные жесты, которые становятся безвкусными, приторными и пошлыми. Таково, например, начало знаменитого стихотворения “Кудри”, в котором мнимая красота выражения “выпирает” и “кричит” о себе, что она необыкновенно красива:

   Кудри девы-чародейки,
   Кудри – блеск и аромат,
   Кудри – кольца, струйки, змейки,
   Кудри – шелковый каскад!
   Вейтесь, лейтесь, сыпьтесь дружно,
   Пышно, искристо, жемчужно!
   Вам не надобен алмаз:
   Ваш извив неуловимый
   Блещет краше без прикрас,
   Без перловой диадимы;
   Только роза – цвет любви,
   Роза – нежности эмблема
   Красит роскошью эдема
   Ваши мягкие струи.
   Помню прелесть пирной ночи, –
   Живо помню я, как вы,
   Задремав, чрез ясны очи
   Ниспадали с головы;
   В ароматной сфере бала,
   При пылающих свечах,
   Пышно тень от вас дрожала
   На груди и на плечах;
   Ручка нежная бросала
   Вас небрежно за ушко,
   Грудь у юношей пылала
   И металась высоко.

   Тургенев впоследствии смеялся над словесными “красивостями” Бенедиктова: наездница, “гордяся усестом красивым и плотным. властелинка над статным животным”.
   Во-вторых, необходимо насытить стихи ложной философичностью, прибегнуть к странному, необычно-выразительному синтаксису и к использованию слов в новом для них значении, взорвать традиционную стилистику, придумать новые слова, новые эпитеты (“пирная ночь” и др.). В стихотворении “Вальс” Бенедиктову ничего не стоит представить обычный танец полетом неземных существ в небесном поле среди планет и звезд, торжеством “Коперника системы” и превратить картину светского праздника в философско-демонический бал:

   Вот осталась только пара,
   Лишь она и он. На ней
   Тонкий газ – белее пара,
   Он – весь облака черней.
   Гений тьмы и дух эдема,
   Мнится, реют в облаках,
   И Коперника система
   Торжествует в их глазах.
   Вот летят! – Смычки живее
   Сыплют гром; чета быстрее
   В новом блеске торжества
   Чертит молнии кругами,
   И плотней сплелись крылами
   Неземные существа.
   Тщетно хочет чернокрылый
   Удержать полет свой: силой
   Непонятною влеком,
   Как над бездной океана,
   Он летит в слоях тумана,
   Весь обхваченный огнем.
   В сфере радужного света
   Сквозь хаос, и огнь, и дым
   Мчится мрачная планета
   С ясным спутником своим.
   Тщетно белый херувим
   Ищет силы иль заклятий
   Разломить кольцо объятий,
   Грудь томится, рвется речь,
   Мрут бесплодные усилья,
   Над огнем открытых плеч
   Веют блондовые крылья,
   Брызжет локонов река,
   В персях места нет дыханью,
   Воспаленная рука
   Крепко сжата адской дланью,
   А другою – горячо
   Ангел, в ужасе паденья,
   Держит демона круженья
   За железное плечо.

   Здесь особенно впечатляют “блондовые крылья” неземных существ и “железное плечо” демона.
   Вся поэтическая стилистика Бенедиктова свидетельствует о резком разрыве с принципами пушкинской стилистики, которые были усвоены лучшими поэтами и разделялись ими – ясностью, точностью, прозрачностью мысли и ее словесного выражения. Порывая с пушкинской поэтикой, Бенедиктов не порывал с допушкинской романтической системой. Особенность Бенедиктова состояла в том, что традиционные общеромантические стилистические штампы и образы он соединил со смелыми и удачными словосочетаниями, свежей образностью, разрывающей стертую словесную ткань. Вот пример поэтической отваги Бенедиктова:

   Конь кипучий бежит, бег и ровен и скор,
   Быстрота седоку неприметна!
   Тщетно хочет его опереться там взор:
   Степь нагая кругом беспредметна.

   То явление в русской романтической поэзии, которое подразумевается под словом “бенедиктовщина”, означает не просто поэтическое безвкусие, вульгарность и пошлость, но странный сплав смелых и свежих выражений с бесцветными романтическими клише, возведенный на уровень философско-поэтического закона. При таких установках поэтически удачными могут быть только отдельные стихотворные строфы, фрагменты или строки. Бывают поэты одного стихотворения, ранний Бенедиктов – поэт отдельных строф и строк. Вот как смело и живописно он изображает и выражает романтический порыв земного к небесному, причем не только человека, что обычно в поэзии, а устремленность всей земли к небу:

   Земли могучие восстанья,
   Побеги праха в небеса!
   Здесь с грустной цепи тяготенья
   Земная масса сорвалась… <…>
   Рванулась выше… но открыла
   Немую вечность впереди.

   Тут земля трудно “сорвалась” с “цепи тяготенья” и, казалось, устремилась вниз, в пропасть, но она “рванулась”, поднялась, взлетела в небо и трагически узрела там “немую вечность”. Так Бенедиктов представил себе горы в стихотворении “Горные выси”.
   Итак, в поэзии Бенедиктова, не находящейся “под строгим контролем вкуса”, есть и пустая красивость, и вульгарность, и пошлость, но есть в ней и свежесть, и смелость. Как ни странно, в безвкусии Бенедиктова, в разрыве со “стилевым кодексом” эпохи – источник неожиданных открытий и даже прозрений поэта. Стихами Бенедиктова русская поэзия робко и не без ошибок нащупывала новые пути (назывное перечисление, философскую “отстраненность” образа, ритмические ходы), опробованные затем Б. Пастернаком, Н. Заболоцким, А. Ахматовой. В этом таится необычность судьбы Бенедиктова, которого одни считали непризнанным гением, другие презрительно именовали “чиновником-поэтом”. Пожалуй, правда состоит в том, что чиновник, наделенный талантом, захотел стать поэтом, а одаренный поэт остался чиновником.

 
< Пред.   След. >