www.StudLib.com
Студенческая библиотека
Студенческая библиотека arrow История русской литературы XIX века. Часть 2: 1840-1860 годы (Под. ред. В.И. Коровина) arrow “Ангел” (1831)
“Ангел” (1831)

“Ангел” (1831)

   Лермонтов хотел бы видеть мир, как и мечтали романтики, гармоничным, прекрасным и совершенным. Но жизнь предстала Лермонтову, в отличие от Пушкина, лишенной гармонии. На фоне этой дисгармонии отчетливее проступают идеалы поэта.
   Стихотворение “Ангел” – одно из немногих, в которых отрицание, сомнение и скепсис значительно смягчены. Лирический “сюжет” стихотворения прост и связан не только с биографическими событиями (воспоминания о песне матери), но и с христианской мифологией, согласно которой человек – существо двойственное: в нем слиты бессмертное (душа) и смертное (тело); если тело принадлежит земле, праху, то обиталище бессмертной души – небо; при рождении душа вселяется в тело, и местом ее пребывания становится земля, а после смерти, когда тело превращается в тлен, душа снова возвращается на небо, на свою исконную родину.
   В стихотворении Лермонтова отражена первая часть мифа: ангел несет “младую душу” с блаженных небес в земную юдоль. Перенесенная на землю, душа разочарована: она слышит “скучные песни земли”, тогда как в ее памяти сохранились небесные звуки. Но если содержание “песен земли” ясно, то, что означают звуки, – неизвестно. Смысл их давно утрачен. В раннем автографе после третьего четверостишия была еще одна строфа, впоследствии исключенная:

   Душа поселилась в творенье земном,
   Но чужд был ей мир. Об одном
   Она все мечтала, о звуках святых,
   Не помня значения их.

   Покидая небо, душа обречена забыть слова, их сокровенные значения. Ее память хранит только звуки, но никак не смысл. Значение, смысл утратились, и на них способны намекнуть лишь звуки. Но это означает, что распалась гармония между звуком и словом, между звуком и значением, между небом и землей. Мысль о звуках, составляющих неизвестные слова и утративших значение, выразилась в целом ряде ранних и зрелых стихотворений Лермонтова (“Звуки”, “Есть звуки – значенье ничтожно…”, “Слышу ли голос твой…”, “Она поет – и звуки тают…”, “Как небеса, твой взор блистает…”, “Есть речи – значенье…” и др.).
   Типичная для романтиков тема невыразимости чувств и мыслей, встречаемая у Жуковского, Тютчева, Фета, находит в Лермонтове оригинального истолкователя. Пушкина эта тема не занимала, потому что он не сомневался в поэтических возможностях слова выразить все оттенки чувств и мыслей. Он не сомневался также в своей способности настолько овладеть языком, чтобы сделать его послушным и податливым орудием для выражения чувств и мыслей. Однако русские и европейские романтики думали иначе. Они полагали, что внутренний мир человека, жизнь души нельзя передать словом и речью. Мысль и чувство, таимые в душе и невысказанные, совершенно непохожи на мысль и чувство, выраженные словом. “Мысль изреченная есть ложь” – твердо уверен Тютчев. Те оттенки и та вибрация чувств, та атмосфера, которую они создают и в которой только и выражается сокровенная правда души, не могут быть запечатлены “языком” и словесной речью, – утверждает Жуковский в стихотворении “Невыразимое”.
   У Лермонтова эта романтическая проблематика повернута иной гранью. Поэт считает, что словом нельзя выразить ни подлинную мысль, ни подлинное чувство. Переживание души не поддается выражению, но причины этого заключены не в ограниченных способностях человека, не могущего стать властелином слова и речи и не в возможностях слова или речи, заключенных в них, а в более глубоких причинах, от которых зависят и человек, и его речь.
   Внутренний человек не может выразить себя во внешней речи вследствие распада связей между человеком и Вселенной, которая носит абсолютный и неустранимый характер. Слова, порожденные земным миром или возникшие на его почве, обычно лживы и не вольны, как фальшива и не свободна поэтическая размеренная речь (“Стихом размеренным и словом ледяным Не передашь ты их значенья”). Слова становятся живыми только в том случае, если состоят из живых звуков (“Созвучье слов живых”). Звуки же рождаются не на земле, а на небе, и в них заключен небесный огонь и небесный свет. Звуки, как и слова, – неземного происхождения. Они выражают идеальные в своей чистоте, свободные от всяких посторонних (социальных, идеологических и прочих) примесей, обнаженные, голые, прямые страсти, чувства, мысли и переживания. Там, на небесной родине, каждый звук правдив и каждый звук полон смысла, значения. Между звуком и значением, как и между звуком и словом, несущим значение, нет раздора. “Из пламя и света рожденное слово” – это слово небесное. Из таких слов составлено Священное Писание, такими словами начертан Апокалипсис. Однако на земле согласие между звуком и словом исчезает: звуки – хранители памяти о своем небесном происхождении – лишаются значения и смысла, оставаясь живыми и отторгнутыми от слов (“И звук его песни в душе молодой Остался – без слов, но живой”). Душа внимает звуку, откликается на него, но, пребывающая на земле, уже не помнит значения “звуков святых”, которые для нее становятся темными, неясными и таинственными. Значения слов, утратив свою небесную звуковую форму, легко искажаются, принимая земную: порок может быть назван благом, грех – добродетелью, грязь – чистотой. Только в небесном слове, “рожденном из пламя и света”, только в небесной речи звуки и значения, звуки и смыслы пребывают в согласии. Но такое слово на земле редко (“Она поет – и звуки тают, Как поцелуи на устах, Глядит – и небеса играют В ее божественных глазах…”). Чаще несущее печать божества слово “Не встретит ответа Средь шума мирского”. Однако, если даже “значенье Темно иль ничтожно”, – небесные чувства узнаются по звукам (“В них слезы разлуки, В них трепет свиданья”). Для того чтобы без оглядки предаться высоким настроениям и переживаниям, нужно быть настроенным на неземную волну:

   Но в храме, средь боя
   И где я ни буду,
   Услышав его, я
   Узнаю повсюду.
   Не кончив молитвы,
   На звук тот отвечу,
   И брошусь из битвы
   Ему я навстречу.

   Волшебные звуки в земном мире внятны лишь немногим, но по ним духовно родственные души безошибочно узнают друг друга.
   Итак, рациональное значение в “звуках земли” исчезло, душа на земле “забыла” и не может вспомнить смысла неземных речей, но небесная сила, святая и обладающая чудодейственной властью, не покинула звуки, не истощилась в них и не умерла:

   Есть сила благодатная
   В созвучье слов живых
   И дышит непонятная
   Святая прелесть в них.

   В этом состоит, по Лермонтову, секрет воздействия поэзии. Однако земной человек может лишь томиться напрасным желанием постичь небесную истину в ее красоте и красоту в ее подлинности, но достичь такого понимания ему не дано. Только поэт способен проникнуть в иной мир и передать звуками и словесной музыкой не смысл, не значение, не содержание неземных песен, а свою тоску по прекрасному и совершенному миру, свое томление по нему и страдание от того, что не может его выразить в той настоящей исконной полноте, какая присуща запредельному миру и какую чувствует в душе. Как каждый человек, поэт наделен бессмертной божественной душой, но, кроме того, он одарен гениальным поэтическим даром, и в нем горит творческий огонь, сродный божественному творческому огню. Тем самым Бог по своей воле сделал его своим провозвестником, наделил своим голосом (глас поэта – глас Божий), передал часть своей могучей созидательной силы. Но сходными способностями обладает и бессмертный демон – соперник Бога. Его речь тоже могущественна и выразительна. Неслучайно Лермонтов употребил выражение “святая прелесть”. Если принять во внимание тогдашнее словоупотребление, то сочетание “святая прелесть” – типичный оксиморон, ибо “прелесть” (обольщенье, обман, соблазн, совращение от злого духа) никак не может быть “святой”. Эти значения противоположны. Тем самым поэтическая речь, выраженная в звуках, в словах, в ритмах, – внушающая речь, обладающая и могучей святой, благодатной и не менее могучей чарующей, способной околдовать, обольстить и даже погубить силой. Так поэт у молодого Лермонтова двоится на избранника небес и на демонического соперника Бога. Раскрыть содержание внутренней жизни лирической личности могут лишь трое: автор-поэт. Бог и демон (“кто Толпе мои расскажет думы Я – или Бог – или никто!”, “И часто звуком грешных песен, Я, Боже, не тебе молюсь”, “И звук высоких ощущений Он давит голосом страстей, И муза кротких вдохновений Страшится неземных очей”). В этом противоборстве звуков “святых”, ангельских, и звуков “прелестных”, демонических, а часто и в их неразличимости заключены подлинное страданье и подлинная трагедия: с одной стороны, поэт признается в своей тревоге, обращаясь к Богу (“Молитва”), что “редко в душу входит Живых речей Твоих струя…”, а с другой, – он не может отделаться от прельщающей пагубы неугасимого чудного пламени, “всесожигающего костра”, из которого рождаются страсти и который возбуждает “страшную жажду песнопенья”.

 
< Пред.   След. >